— Пусть поработает, заставь его делать гвозди или обдирать паклю, чтобы было чем конопатить суда Ее величества. Да задай ему порку, а не то я отвезу его в «Маршалси» или в «Клинк», [14] где ему самое место. — Сержант заметил Шекспира и ухмыльнулся. — Уверен, господин Топклифф пожелал бы вам приятно провести время.

Шекспир сделал вид, что не замечает Ньюуолла, славившегося своим недалеким умом и близкой дружбой с Топклиффом, которую он водил исключительно ради самосохранения. Шекспир прошел мимо отряда. Он кивнул тюремщику, который хорошо его знал, и вошел. Ему тут же ударил в нос запах человеческих экскрементов и пота. Первый внутренний двор и галереи кишели низшими из представителей человечества. Здесь содержались сотни нищих и проституток, попрошаек и сирот. Многие прибыли в Лондон в поисках лучшей доли, и в наказание, а также в надежде на выкуп были привезены сюда. Но тщетно. Шекспир видел пустые глаза этих людей, когда они надрывались на тяжелых работах или исполняли какое-нибудь из малоприятных заданий, полученных от тюремщика, чтобы оплатить еду, которую он соглашался им выдать. Тюремщик толкнул вновь прибывшего священника в толпу, где тот попал в руки надзирателя.

— Вчера Болтфут Купер привел сюда нескольких бродяг, — наконец произнес Шекспир, когда сержант и его отряд ушли. — Мне нужно повидаться с ними.

Тюремщик удивленно поднял брови.

— Конечно, господин Шескпир, я помню их. Это были ирландские попрошайки или что-то вроде того. Но этим утром их по вашему приказу забрали.

— Я не отдавал подобного приказа.

— Но, господин Шекспир, я сам видел приказ, который принесли два человека. На нем была ваша печать.

— Моя печать? Тюремщик, ты разве умеешь читать?

— Вообще-то, да, сэр. Насколько я помню, ваши люди сказали, что этих бродяг переводят в другую тюрьму, поскольку они — преступники. У них был ваш приказ из суда, а я немало повидал таких приказов.

— Ты говоришь, что мои люди забрали их?

— Ага, сэр, и заплатили мне шиллинг за хлопоты.

Кровь ударила Шекспиру в голову. Как смел Топклифф забрать его свидетелей? Гнев и ярость переполняли Шекспира.

Тюремщик осклабился и продолжал стоять с открытым ртом, словно безумец из Бедлама. [15]

— Подождите немного, господин Шекспир. Сейчас как раз начнется пятничная порка. Если вы останетесь и выпьете со мной вина, потом мы сможем вместе понаблюдать за экзекуцией.

Шекспир не удостоил тюремщика ответом.

Человек в подбитой белым мехом зимней накидке из малиновой шерсти, ступавший по снежной жиже в дорогих кожаных сапогах, сразу привлек внимание кумушек, продавцов и водоносов, толпившихся на грязной, забитой повозками оживленной улице Лонг-Саутуорка. Он представлялся как Коттон. Стройность и изящность его фигуры были слишком заметны на фоне уличной толпы. Рыжие волосы под украшенной темно-красными бусинами черной бархатной шляпой и борода были коротко подстрижены. Взгляд его серых глаз был одновременно цепким, веселым и осторожным. Он быстро шагал с уверенным видом джентльмена, сознающего свое место в этом мире. Для человека, который, возможно, желал бы остаться незамеченным, он вел себя слишком дерзко, а благодаря внешнему виду притягивал взгляд, но именно это качество делало Коттона невидимым для всевозможных ищеек и соглядатаев: их интересовали люди в капюшонах и темных плащах, притаившихся в тенях и дверных проемах, они не замечали того, что само лезло в глаза.

Слабый полуденный свет быстро тускнел. Коттон направлялся на юг мимо дома Винчестеров, церкви Святой Марии Паромщицы, постоялых дворов и публичных домов, к высоким стенам «Маршалси», куда его немедленно пустили в обмен на монету.

Тюремщик, приветствуя Коттона, хлопнул его по спине:

— Господин Коттон, сэр, как приятно вас снова видеть.

— И мне тебя, тюремщик.

Тюремщик, крупный мужчина с бородой, облаченный в тяжелую шерстяную тунику, подпоясанную широким кожаным ремнем-ключницей, который плотно обхватывал его огромное брюхо, широко улыбнулся Коттону, словно бы ожидал увидеть его удивление.

— Ну? — наконец произнес он. — Неужели вы ничего не замечаете, господин Коттон?

Коттон оглядел темные стены прихожей. Помещение было таким же мрачным и холодным, как и всегда.

— Запах, господин Коттон, запах. Теперь дерьмом заключенных пахнет гораздо меньше.

Коттон из вежливости принюхался. Пахло по-прежнему отвратительно, хотя, возможно, и не так резко, как обычно.

— И как же тебе это удалось?

Тюремщик еще раз хлопнул Коттона по спине своей размером с лопату ладонью:

— Все дело в ведрах с крышкой, сэр, в ведрах с крышкой. Хогсден Трент, пивовар с Галли-Хоул, присылает мне свои старые бочонки. Я распиливаю их пополам и подбираю крышку, а затем продаю их заключенным, господин Коттон. Сэр, больше дерьма на соломе нет, да и на стены больше никто не писает.

На мгновение Коттон позавидовал этому незатейливому прагматизму тюремщика; как разительно он отличался от его собственных духовных исканий, где ежедневные заботы о еде, сне, питье и испражнении служили лишь декорациями для свершения великого Божьего замысла. Они пошли по гулким, освещенным сальными фонарями коридорам, мимо камер, откуда то и дело доносились стоны и крики заключенных, пока наконец не оказались перед крепкой деревянной дверью, обшитой толстыми железными полосами. Тюремщик хотел было обрушить на дверь удар своего огромного кулака, но Коттон едва заметно покачал головой.

— Можешь идти.

Тюремщик опустил руку, поклонился и попятился обратно. Коттон решил дождаться, когда он уйдет, но вдруг услышал тихий шепот тюремщика:

— Благословите меня, святой отец. Пожалуйста…

Коттон колебался, затем совершил крестное знамение и произнес слова, которые хотел услышать от него тюремщик: «Benedictio Dei omnipotentis, Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, descendat super vos et maneat semper…». [16] Таких, как он, в те дни в Англии было много: мужчин и женщин, публично пообещавших быть верными новой церкви, опасаясь преследований и штрафов за пропуск воскресных служб, но в глубине души тосковавших по католичеству.