— Вот сластник какой! — говорили они. — Малинки захотелось, весь обрыв засадил.

Но когда на следующее лето посаженные кусты покрылись крупными, сочными ягодами и даром пропадавшая земля дала Огородникову хороший доход, то сластушинские зубоскалы еще более обозлились на «сомнительного» человека. Копаясь, как крот, Огородников и в образе своей жизни словно подражал этому безобидному зверьку. В гости он никуда не ходил и гостей у себя никогда не принимал.

Такой отшельнический образ жизни, мрачность характера Огородникова, его наклонность устраиваться не на поверхности земли, а в недрах ее — поселили в умах местных крестьян, помимо нерасположения, и массу всевозможных догадок. Стали болтать, что к Огородникову летают по ночам огненные змеи, что он занимается колдовством, для чего собирает какие-то травы и вымолачивает из них зерна; что разыскивает какие-то клады, что придумал какую-то новую веру и, склоняя жену свою в эту веру, каждую ночь тиранит ее, как лютый зверь. Стали тайкам допрашивать жену Огородникова Прасковью, но Прасковья или молчала упорно, или же божилась, что ничего подобного нет. Начали подсматривать за Огородниковым; приходили к нему по ночам и подслушивали под окнами…

Однажды ночью старики сделались свидетелями следующей сцены: Огородников сидел на лавке и молча смотрел на жену, занимавшуюся пряжей. Долго продолжалось молчание, Наконец Огородников вздохнул и проговорил:

— Паша! подойди ко мне.

Прасковья бросила прялку и робко подошла к мужу. Все замерли и ожидали, что вот-вот он примется бить несчастную женщину, а вышло не то.

Огородников взял жену за руку и притянул к себе.

— Так ты говоришь, что он помер? — спросил Огородников голосом, дрожавшим от волнения.

— Помер, вишь! — прошептала она.

— Туда ему и дорога. — И, помолчав немного, он снова обратился к жене: — А ты забыла его?..

И все увидали, что после этого вопроса Прасковья упала перед мужем на колени и принялась целовать его руки.

— Лиходей он мне! — рыдала она. — За что же помнить то его!

Постояли старички еще под окном и увидали, что Огородников поднял жену, обнял ее и зарыдал, как малый ребенок. Никто ничего не понял из всего этого…

— Черт его знает, прости господи, — говорили старики, возвращаясь домой, — нешто его разберешь?..

Вскоре после этого пропало из выгона шесть лошадей. Все село, заподозрив Огородникова в совершении этой краже, с шумом и гамом привалило к его усадьбе. Дело было вечером. Огородников работал в своей подземной кузнице… Узнав, в чем дело, он схватил самый тяжелый молот и, потрясая им в воздухе, такой нагнал страх на толпу, что она, как осколки лопнувшей бомбы, разлетелась от него в разные стороны.

— Зверь, как есть зверь! — порешили все хором.

Однако лошади были вскоре найдены, вор открыт, и вором оказался, разумеется, не Огородников.

Но возвратимся к рассказу.

Недели две спустя после описанного в начале рассказа возвращения с рыбной ловли Огородников пришел к Фиолетову. Фиолетов, завитой и тщательно причесанный, сидел на стуле с гитарой в руках и пел какой-то романс. При виде Огородникова он от радости даже с места вскочил.

— А! друг любезный! — вскричал он. — Садись-ка и слушай, какой я романс сочинил…

И, усадив Огородникова, он запел, закатывая под лоб глаза:

— Каково, а? — кричал он, покончив романс и быстро вскакивая с места. — Это я на всякий случай сочинил… Может, подвернется какая, — я ей и закачу… Хорошо?..

— Хорошо-то хорошо, — проговорил Огородников мрачно, — но только я пришел к тебе не твои дурацкие песни слушать, а по делу…

— Что ж! — перебил его Фиолетов. — Будем и про дело говорить. Рыбу, что ли, ловить собираешься?..

— Нет, не собираюсь!

— Какое же такое может быть у тебя дело?..

— Дело, братец, большое, — проговорил Огородников. — Я долго обдумывал: идти ли к тебе или не идти?.. И порешил наконец, что надо идти и что без тебя не обойдешься.

Помолчав немного, как бы собираясь с духом, он сказал:

— Денег мне надо… вот какая штука!..

— Вам денег? — вскрикнул Фиолетов и в ту же минуту вспомнил предостережение о. Егория.

— Выручай, брат…

Фиолетова даже покоробило всего.

— Нет, — пробормотал он, — денег я не даю никому.

— Хорошее дело! — заметил Огородников. — А мне все-таки дай, потому — за мной твои деньги не пропадут. Все до копейки получишь…

— Нет, я денег не дам… самому нужны, — перебил его Фиолетов.

— Зачем это?

— Торговать хочу.

— Это кирпичом-то толченым? — и Огородников захохотал во все горло. — Врешь ты все! — продолжал он. — Не нужны тебе деньги… Где уж тебе торговлей заниматься!.. Уж ты лучше прямо скажи, что жалко тебе…

— Верно! верно! — подхватил Фиолетов. — Это ты угадал!.. Жалко, жалко… Ну, просто жалко расставаться с ними… И черт знает, что случилось со мной… Сам себя не узнаю… Прежде, бывало, нищим подавал, калекам… Заваляется копеечка в кармане, и бросишь ее… А теперь — как отрезало!.. Шабаш! Сунешь руку-то в карман — и назад! Пригодится самому, думаешь… А чего там? Полушка какая-нибудь!.. Сам себе удивляюсь, ей-ей удивляюсь!.. Когда не было своих денег, когда каждую копейку из рук родителя получал, деньги — нипочем, бывало! А теперь из-за каждого гроша лихорадка бьет…