— Что мне делать? — кричал он, падая в изнеможении на стул.

Батюшка перепугался даже.

— Что с тобой, Валерюшка? — вскрикнул он, всплеснув руками.

— Что мне делать?

— Да что такое?

— Думал было приумножить, а заместо того умалил…

— Но расскажи же, в чем дело…

— Только чем же я-то виноват? — волновался Фиолетов. — Я-то за что страдать должен?.. я-то тут при чем?..

Пришла матушка и вместе с мужем принялась сперва успокаивать взволнованного юношу, а затем расспрашивать и о причинах этого волнения.

— Только-то! — вскрикнул батюшка, узнав, в чем дело, и разразился самым добродушнейшим смехом.

Посмеялась немало и матушка.

— Да разве этого мало! — рассердился Фиолетов. — Чего же вам хотелось бы? чтобы я всех своих денег лишился и по миру пошел?

— Ах, ах, Валерюшка! — говорил батюшка, качая головой. — И не грешно это тебе?.. ах, ах!.. и кому же ты говоришь это? Мне, которому, умирая, поручил тебя отец твой… Ведь он — царство ему небесное! — просил меня соблюсти тебя!.. А ты мне вон какие вещи говоришь…

— Так вот и соблюдите! — ответил Фиолетов.

— И соблюду, Валерюшка, соблюду! Предупреждал я тебя, что приятель недобрый человек… Только ты меня не послушал, своим умом жить захотел… А какой ум у вас, у молодых-то!..

Фиолетов даже вскочил с места от этой нотации.

— А ты не горячись, Валерюшка, — успокаивал его батюшка, — не горячись!.. сядь, сядь!.. Ты сядешь — и я с тобой посижу… Посидим и поговорим… — Потом, обратясь к матушке, все время с сожалением смотревшей на Фиолетова, прибавил: — А ты, мать, самоварчик нам согрей да чайком попои нас… За чайком-то, может, и придумаем, как нам с Валерюшкой из воды сухими выбраться!..

Только тогда, когда на землю спустилась густая и темная ноябрьская ночь, Фиолетов покончил свои переговоры с батюшкой и отправился домой. На этот раз он имел уже какой-то особенно торжествующий вид. Видно было, что он не только успокоился, но и набрался даже бодрости, энергии… Весело посвистывал он, идя по грязной улице.

Прошло с неделю. Огородников все еще не мог опомниться от разразившегося над ним бедствия. Мрачный и угрюмый, бродил он по своей усадьбе и молча останавливался при виде наложенных красных печатей. На него словно какой-то столбняк находил! Упрется, бывало, глазами в эти печати да так и стоит перед ними, как окаменелый… Он даже не мигал в это время!.. А то вдруг — пропадет куда-то дня на два, на три!..

Исходил он за это время бог знает сколько верст! Ходил по полям, по лесам, и только одна Амалатка всюду следовала за ним… А между тем приближение зимы давало уже себя знать. Морозы давно сковали Хопер и обнажили лес. Холодный, пронизывающий ветер уныло свистал в деревьях и срывал с них последние пожелтевшие листы. Свинцовые тучи заволакивали небо и несколько раз уже запорошивали землю снегом… Но проглянет солнце, — и снежные порошинки растают. Ночи превратились в целую вечность. Пробовал, бывало, Огородников по «узерку» [4] за зайцами поохотиться… Взял свою винтовку, свистнул Амалатку и пошел. Он убил одного зайца, принес его домой и больше на охоту не ходил… Пробовал было вентеря ставить — и то же самое… сходил один раз — и довольно! Все словно валилось у него из рук, и не было никакого желания приняться за какое-либо дело. Приходили несколько раз мужики с просьбою лошадей подковать; но он отзовется недосугом и уйдет из кузницы. Он даже есть почти перестал. Прасковья и щей наварит ему, и картошки нажарит, и грибков, и браги на стол поставит, а он только попробует чего-нибудь — и уйдет на печати смотреть.

Бродя по окрестностям, он как-то нечаянно попал на кладбище. Оно было в поле, далеко от села. Ходил он по этому кладбищу и вдруг наткнулся на свежую могилку. Он остановился над ней…

— Должно, здесь закопали, — подумал он. — А ну, как ежели и взаправду они от моих зерен померли! — мелькнуло у него в голове, и, круто повернувшись, он чуть не бегом бросился в поле!

Вскоре после этого он встретил как-то мать одного из умерших. При виде ее он сперва бежать от нее хотел, но раздумал и остановился.

— Агафья! — крикнул он и замахал руками. Та тоже остановилась.

— Слушай, Агафьюшка, — проговорил он голосом, полным вопля, — ты на меня не печалься, сердечная! не повинен я тут ничем… Вот те Христос — не повинен! сам ел эти зерна, — никакой ядовитости нет…

А несчастная мать осыпала его проклятиями и отошла прочь. В голову его опять закралось подозрение, что он действительный виновник этих двух смертей…

— Только и то надо сказать, — утешал он себя, — что человек я темный!

Огородников даже сна лишился… Днем еще туда-сюда, — приляжет, бывало, уснет немного, а едва наступала ночь, как с нею вместе являлась щемящая тоска. Ляжет — и тотчас же вскочит… И так-таки до самого утра бродил он бог знает где.

Однажды вечером он вздумал зайти к Фиолетову и хоть с ним отвести душу. Он купил полштофа водки и, придя к Фиолетову, молча сел за стол.

— Уж не за деньгами ли? — нахально спросил его молодой человек.

— Нет, — отвечал Огородников, — так… поговорить пришел… Тоска, брат, меня заела.