Он вышел на балкон и сел на соломенное кресло, а Пелагея Игнатьевна отправилась на скотный двор.

Кругом стояла невозмутимая тишь, нарушаемая только чуть слышным, вялым перед сном, щебетом птиц и отдалёнными женскими голосами со скотного двора. Лёгкие тюлевые облака всевозможных оттенков застыли на синем небе причудливыми группами.

— Как красиво! — невольно вырвалось у Крупицына, и, забыв под обаянием природы про Петербург, про свои годы и солидное положение, он перенёсся в невозвратное детство.

Вспомнились ему такие же вечера в их милом, давно уже проданном в чужие руки, Подгорном, когда они с сестрёнкой так же сидели на балконе и слушали, как Пелагея Игнатьевна рассказывала им их любимую «летнюю» сказку про Царевну-Ночь, как эта Царевна, выходя замуж, раскладывала по небу свой лёгкий венчальный наряд. — «Это вот фата, — показывала пальцем Пелагея Игнатьевна на белое, воздушное облако. — А золотое, — поворачиваясь в сторону зари, говорила она, — это её платье». — «А где же сама Царевна?» — спрашивали они, дети, затаив дыхание в надежде, что вот-вот Пелагея Игнатьевна укажет им на неё рукою, и они увидят Царевну. — «А Царевна, — медленно вещала Пелагея Игнатьевна, — пошла собирать звёзды себе на корону… Но всей короны ей не собрать!.. Главной, самой большой звезды, которая должна украшать самую середину короны, она достать не успеет… Взойдёт солнце, звёзды померкнут, и Царевна зальётся слезами… Видали поутру на цветах и траве блестящие капельки? Это и есть царевнины слёзы, а люди их называют росой… И так каждый вечер!» — «А когда-нибудь найдёт она главную звезду?» — любопытствовали дети. — «Нет, никогда не найдёт!» — вздыхала Пелагея Игнатьевна. — «Почему же?» — «Да потому, что звёзд-то очень много. Пока она их собирает, рассматривает, да примеряет, глядь, уж солнце взойдёт, и звёздочки, что она собрала, потускнеют!..» — «А я бы в середину-то короны вставила не самую большую звезду, коли её так трудно найти!..» — мечтала Верочка. — «А я бы, — припомнил про себя Крупицын, — сначала самую большую звезду нашёл, а потом уж стал бы собирать меньшие»… — «Как бы не так! — возражала Пелагея Игнатьевна. — Издали-то они все кажутся самыми большими, а пока берёшь их, да разглядываешь, ночь-то и прошла!»

— Да! — тяжело вздохнул Виктор Петрович. — Так-то и в жизни. Волнуешься, стремишься к чему-то, кажется, что вот это самое важное и есть и, как царевна, хватаешь ненужные звёзды, а главной-то всё-таки не достанешь!

Тихая как вся вечерняя природа грусть наполнила его сердце, и он долго сидел, мечтая и не замечая, как от выпавшей росы стало свежо и сыро. Резко нарушивший тишину тягучий бабий крик «теланька! теланька!» вывел Крупицына из этого мечтательного настроения, а стрельнувшая ревматическая боль в ноге окончательно отрезвила его и заставила обратить внимание на сырость. Он прошёл обратно в гостиную и притворил за собою балконную дверь.

Вернувшаяся в то же время со двора встревоженная Пелагея Игнатьевна извинилась перед гостем:

— Уж вы простите меня, что позадержалась!.. Такая неприятность: одна корова другой бок пропорола, пришлось промывать и смазывать… Марьюшка! — крикнула она в заключение, — огонь бы зажечь, да и ужинать пора, гость-то с дороги утомился!..

— Как, ещё ужинать?! — испугался тот. — Нет, уж вы, пожалуйста, меня увольте от этого, я сытёхонек, да и поскорее хочется прилечь: кажется, нога начинает разбаливаться…

— А то бы покушали, ведь это сейчас, а то без ужина-то как-то неловко!.. — попробовала гостеприимная хозяйка настоять на своём, но Крупицын отказался наотрез, ссылаясь на боль, и пожелал Пелагеи Игнатьевне покойной ночи.

— Надо, надо вам попробовать нашего средства! — заключила та на прощанье.

— Это в муравейник-то сесть? Ну, это потом будет видно! — ответил Виктор Петрович и отправился в приготовленную для него комнату.

Крупицын живо разделся, потушил свечу и, взобравшись на постель, потонул в высоко взбитом пуховике.

«Ну, слава Богу, конец моим мытарствам!» — подумал он, закрывая глаза и с удовольствием протягиваясь на своём мягком ложе. Но это состояние блаженства уставшего с дороги человека продолжалось недолго. Ревматические боли, постреливавшие с вечера, ночью, как это всегда бывает у ревматиков, с каждой минутой стали усиливаться и не давать покоя. Виктор Петрович должен был ежеминутно менять положение, чтобы хоть немного утишить боль, но едва он унимал её в одном месте, как начинало постреливать в другом. Он стискивал зубы, подавляя стоны, но, несмотря на все усилия, они всё-таки вырывались помимо воли. От непрестанных движений и переворачиваний с боку на бок Крупицыну сделалось невыносимо жарко, но открыть окно он побоялся, чтобы не простудиться ещё больше. Положение было невыносимое. В довершение всего, раздававшийся доселе где-то в отдалении частый, дробный стук сторожевой колотушки начал постепенно приближаться всё ближе и ближе, наконец, оглушительно разразился около самых окон спальни Виктора Петровича.

— Ну, не издевательство ли это?! — произнёс он вслух, вскакивая с постели и ища ногами в темноте туфли.

Обувшись, Крупицын подбежал к окну и, распахнув его, сердито крикнул:

— Сторож! Сторож! Что, тебе нет другого места стучать, как под моим ухом?

— Ась? — послышался голос, и из-за плетня выглянула голова в бабьем платке.

— Тьфу, ты, чёрт! Вот идиотка! — плюнул Виктор Петрович, вспомнив, что роль сторожа на хуторе исполняет тётка Домна. — Послушай, любезная! — добавил он, переменяя тон. — Ты мне спать мешаешь! Нельзя ли стучать подальше?

— Стучать-то? — равнодушно переспросила баба. — Пожалуй, можно… А только что я потому здесь стучу, чтобы барышня покойнее спала.

«Вот логика: стучать под самым ухом, чтобы крепче спать, — подумал Крупицын, захлопывая окошко, и порешил, — должно быть, без мази не обойдёшься, иначе не заснёшь всю ночь!»

Он зажёг свечу и, отыскав в саквояже баночку с мазью, принялся массажировать болевшую ногу.

Когда, наконец, боль постепенно утихла, Виктор Петрович поспешил улечься снова, чтобы воспользоваться случаем и поскорее уснуть. Он не решился даже закурить папироску, хотя ему очень хотелось курить, и, закрыв глаза, тотчас же погрузился в тяжёлый, усталый сон.