Покажи!
– Гера ловко поднырнула под руку Фионила и выхватила статуэтку.- Фи, какая пузатая!

Теперь и Фионил понял, что смутило его при первом же взгляде: мастер изобразил женщину на сносях, но даже у уменьшенной копии был непомерно огромный живот, от чего головка и все остальные части тела казались лишь ненужными придатками к этому необъятному чреву.

Пожалуй, она разродится китенком!
– Гера задумчиво повертела статуэтку. Не рассчитала усилий и ушла под воду, нахлебавшись тепловатой морской водицы.

Ты что?
– испугался Фионил, начавший привыкать к своей странноватой властительнице: он чувствовал, как беспомощна и неуклюжа всемогущая богиня, как она нуждается в его опеке. Не то, что Физба, та всегда сама вела за собой, где лаской, где укором, но почему-то всегда получалось то, чего добивалась она. Мысль о Физбе кольнула острым жалом.

Они подплыли к берегу. Гера бросилась на раскаленный песок, прижимаясь щекой и жмуря глаза. Волосы покрывали почти все ее тело, простираясь ниже колен.

Гера! Всемогущая Гера!
– тут же поправился юноша.- Я хочу просить о милости...

Богиня приподняла голову, кривя гневно губы. Мелкие песчинки пристали к мраморной коже. Фионил тут же заторопился:

Нет-нет! Не о себе! Скажи, что стало с моей возлюбленной? Что случилось с Физбой?

Гера наморщила лобик, словно припоминая. Потом поднялась в полный рост и ладошкой поманила кого-то, невидимого с берега.

Выходите!
– крикнула богиня.- Я все равно знаю, что вы там прячетесь!
– И тут же доверительно шепнула: - Эти старушонки любопытные, просто ужас!

Кто?
– Фионил по-прежнему никого не видел.

Да мойры, прорицательницы судеб!

Наконец из-за красноватой гранитной скалы стыдливо выползли три квелые старушонки, не выпускающие из сухоньких лапок клубок и нить.

Мы здесь случайно, богиня,- заканючила самая уродливая, хотя и ее товарки красотой не отличались.

Фионилу карга-эфиопка показалась смутно знакомой.

Стой!
– юноша прыгнул, ухватив старуху за костлявое плечо.- Это ведь ты меня морочила в тот день?

Старуха заюлила, пытаясь отнекиваться.

Гера пришла на выручку:

А как иначе они могут влиять на судьбы людей и богов, если не будут предсказывать и пророчить?

Морочить!
– пробурчал Фионил, но вынужден был согласиться.

В нашей судьбе все заранее предугадано и распределено? Да, но как догадаться, как именно должна твоя судьба сложиться?

Но сейчас, когда в ушах все еще стоял пронзительный крик Физбы, проглоченный сизым туманом, Фионила меньше всего интересовала его судьба.

Физба? Дочка горшечника? Да, как же, как же,- радостно прошамкала старуха, пожевав синими губами.- Не так давно я предсказала двоих здоровых детишек ее внучке!

Внучке?!
– ужаснулся юноша.

Старуха еще немного пожевала:

Я, простите старую, глупую, ошиблась! Это уж будет правнучка той дочки горшечника!

Вот видишь,- Гера вроде стыдливо чертила на песке босыми пальцами непонятные знаки,- я не такая кровожадная, как ты, черная душа, полагал!
– и подмигнула.

Фионилу даже показалось, что на мгновение кончик розового язычка мелькнул из-за жемчужной пещерки зубов.

Фионил отрешенно уставился в горизонт:

А почему ты, старая, знаешь, что двойня?

Ну, такое пузо!
– ахнула старуха: мол, что ж тут непонятного.

Юноша прослушал ответ, потрясенный. Оказывается, пока он катался в колеснице, да плавал с голой богиней, на земле шли года и десятилетия. Рождались и умирали люди. А здесь, на Олимпе, царило вечное лето, не сменяясь ни осенью, ни зимой. И царили беззаботные, смешливые богини, шутки ради способные украсть у человека имя, тело, годы, а, в сущности, жизнь. Даже смилостивись небеса, очутись Фионил у порога родной хижины, это будет не он, не его время. Его друзья-приятели давно состарились. Его возлюбленная, вероломная, предавшая, но прекрасная, прабабка какой-то еще неродившейся двойни. И он будет бродить по улицам, которые покинул, по крайним меркам, вчера, и встречать развалины, разрушившиеся десять лет назад.

Богиня!
– воскликнул Фионил. И столько муки и боли было в голосе человека, что дрогнули вечно синие небеса над Олимпом и чуть пригас, на мгновение померк бесконечно льющийся с высот золотистый свет.

И сжалилась Гера.

Я не могу дать тебе муку большую, чем ты испытываешь теперь. Но я дам тебе муку, твоей равноценную! Нет ничего страшнее потерянной родины - нет ничего мучительней, чем неразделенная любовь! Я попрошу у Афродиты, вечно юной богини любви, страсти, которой будет тебе всегда недоставать. И чем горше будут твои думы о покинутой Греции, чем жарче будет пылать в твоем сердце огонь любви!