В очереди за сыром Лесь претерпел поистине адовы муки. В «Детском мире» отстрадал геену огненную, с ненавистью сверля глазами занудно вежливую продавщицу, до бесконечности извлекающую откуда-то все новые и новые свитерки. На прилавке с овощами и фруктами испытал великое отвращение к болгарским абрикосам. А чуть не доходя магазина с деликатесами, повернул было на другую сторону улицы, чему решительно воспротивилась жена.

— Посмотрим, нет ли ветчины, — заявила она ободряюще, направляясь к сему мерзкому заведению.

Леся просто-таки передернуло.

— Да откуда возьмется ветчина! — завопил он. — Нету никакой ветчины, нечего и заходить!

Жена проявила завидную целеустремленность.

— Нет, есть чего заходить. Целый век уже в глаза не видела ветчины, а сейчас, может, и есть! Не могу же я бесконечно кормить ребенка яйцами.

— Вот именно, надо яйцами, это очень полезно. В такую жарищу ветчина протухла. Впрочем, ее и так нету.

— Ну вот зайдем посмотрим.

Лесь схватил жену под руку.

— Касенька, дорогая, не ходи туда, не беспокойся, не стоит. Смысла нет, какая там ветчина, кто теперь ест ветчину…

— Да отпусти же меня, ты что, очумел?! Не тащи меня, что это на тебя нашло?! А может, как раз и есть… Отпусти немедленно!

— Дорогая, сокровище мое, ну зачем тебе…

Обозленная Касенька энергичным движением вырвалась от мужа и вошла в магазин. Ветчина была. Прекрасная баночная нежирная ветчина пирамидами красовалась на прилавке, а вокруг суетилась толпа плотоядных фанатиков. Лесь обреченно застонал.

— Возьмем такси, — мрачно потребовал он, выйдя из магазина с ветчиной.

— Такая хорошая погода! Зачем такси? Пусть ребенок подышит воздухом.

Лесь начал тихо сатанеть на собственное дитя.

— Я тороплюсь, — нервно забормотал он. — То есть нет, плохо себя чувствую.

Жена внимательно и подозрительно посмотрела на него.

— Как это плохо? Что с тобой?

— Да так, вообще… Зубы разболелись.

— Ну, зубами ты не ходишь. Хорошо, что напомнил, зайдем в аптеку, заодно купим тебе верамон.

Леся заколотило от переживаний.

Дома, в передней, в портфеле лежал яд, стафилококки в нем, верно, уже сами собой зародились (их ведь везде полно, как он слышал), расплодились, и, кто знает, может, повсюду расползлись, а он здесь, обреченный на каторжные муки, должен обалдело шляться по каким-то магазинам… Лукреция Борджиа… Интересно, а Лукреция Борджиа тоже ходила по магазинам?..

Пробило девятнадцать часов, большинство торговых точек закрылось, и невыносимые мучения прекратились. Лесь смог наконец вернуться домой.

Вне себя от беспокойства, он тотчас же бросился к портфелю с мороженым, но вовремя вспомнил о секретности операции. Сломя голову полетел в противоположном направлении, где оказалась редко им посещаемая кухня, однако в голове свербило, что портфель надо спрятать поосновательней, и он снова кинулся в переднюю. И тут сообразил: яд-то он трогал голыми руками и теперь этими же руками брать еду… и он метнулся в ванную. Скачки с препятствиями по апартаментам вызвали оживленный интерес жены, которая принялась присматриваться к нему все более подозрительно и недоверчиво.

После нескончаемых веков медленных пыток — ужин, вытирание посуды, купание ребенка, созерцание телевизора — обожаемые родичи отправились наконец спать, и до чертиков дошедший Лесь остался один.

Стиснув зубы, упрямо выбивающие дробь, стараясь не дышать, он взял из прихожей портфель с мороженым, на цыпочках проскользнул на кухню, поставил портфель на стул, открыл и жадно заглянул внутрь. Там белел молочный суп, в котором плавали измятые обертки от мороженого «Калипсо».

Потрясенный Лесь долго и пристально рассматривал молочное месиво. Наконец деловито оживился и утешился: в этом гнусном калипсовом супе стафилококки, надо полагать, расплодились великолепно. Теперь следует их снова заморозить в соответствующей форме, и отрава готова!

Он достал из буфета блюдо, осторожно разложил восемь оберток и должным образом свернул их. Затем вытащил салатницу и вылил в нее содержимое портфеля. Из салатницы извлек несколько служебных и личных документов, как-то: профбилет, заявление об отпуске и календарь Главной технической организации; чуть-чуть смахнул кремовую жижу, не давая себе труда отмыть бумаги получше, и сунул их в портфель. Затем приступил к самому важному: взял ложку и с бьющимся сердцем начал деловито переливать суп в упаковки.