Дом у поэта деревянный.

Есть сад, и пруд, и озерцо.

Поэт, совсем ещё не пьяный,

Стихи писал, и пил винцо.

Русалка рядом проживала,

Как оказалось, в двух шагах,

Хвостом серебряным махала,

И глазом озорным мигала,

Но не была о двух ногах.

А рыбий хвост, как у селёдки,

На солнце серебром блистал,

Поэт хлебнул немного водки,

И вмиг подумал – час настал!

Идет к русалке с видом кротким,

Она ж – как рыба холодна,

Отпил ещё немного водки,

Глоточек крепкого вина.

Тут бес в ребро ударил рьяно,

Русалка – любо посмотреть —

Поэт совсем ещё не пьяный,

А хвост русалочий – как медь.

…А в озере, помимо тины,

Шныряют ловко караси,

А звёзды в небе – мандарины

И месяц – чисто апельсин.

Что за комедия творится:

Русалки плещут в камышах,

И изумление на лицах,

И водоросли на ушах.

Хлебнул ещё немного водки —

Пришли иные чудеса —

Русалки плещут как селёдки,

И разбегаются глаза.

Поэт – и так, и эдак, мнётся —

К одной русалке подошёл,

Она ж в глаза ему смеётся,

И хмель в мгновение прошёл.

Поэт в сердцах откинул ветку,

Глядь – а русалки-то и нет.

То не русалка, а соседка,

И благо – не пришёл сосед!

Ранее был телеграф или рация,

Но быстротечен поток времён —

Нынче откуда берут информацию?

Есть телевизоры, есть телефон,

Есть и компьютер, и многое разное,

Сколько возможностей шлёт Интернет!

Но вот у рыцарей времени праздного

Это использовать – попросту нет.

Рыцари суть благородство безмерное,

Сердце открыто, душа широка,

А выдают информацию верную,

Пальцем обычно вертя у виска.

Но даже рыцарь – душа безмятежная —

Глазки потупив, смущаясь слегка,

Вовсе не знает: поймут ли сердешного,

Если лишь пальцем вертеть у виска.

Рыцарь – ведь он же всегда в одиночестве

Дамы прекрасной защитник и раб,

Ну а порой в харю плюнуть-то хочется,

Рыльце б начистить гнуснейшей из баб,

В морду бы дать, слово б выдать обидное,

Да матерком бы приправить слегка,

Но воспитание! – вещь очевидная —

Можно лишь пальцем вертеть у виска.

В объятьях Музы искренне балдея,

Вдыхая запах ароматных роз,

Поэт поверит в разные идеи —

Что коммунистом был Исус Христос,

Что нету политической системы,

И государства тоже, как бы, нет,

Какой бы ни коснуться умной темы,

Все кажется нелепо, словно бред!

Что Муза скажет бедному поэту,

Во всё поверить искренне готов,

Её любому мненью или совету

Он следует бесспорно и без слов.

К чему науки, мысли и сужденья?

Неужто это пища для ума?

Всё это чушь, всё это – наважденье,

Когда к нему пришла Она сама!

О, Муза! Ты прекрасное творенье,

Ты подмигни ему и подожди —

И для него уйдут из поля зренья

Планеты, государства и вожди.

А каблуки твои важней Вселенной,

Отбросит всё он, как ненужный ком.

Да, ты прекрасна, Муза, несомненно,

Одно беда – поэт под каблуком.

И нет идей возвышенней пока

Чем высота такого каблука.

Время для всех и всегда спешит,

По морю жизни плывя кораблём,

Будь ты – зулус, русак или жид?

Будь ты синицей иль журавлём,

Будь ты коровой, отарой овец,

Стадом безмолвным иль вожаком,

Перед тобою поэт-певец,

Выкатит строк рифмованных ком.

Будучи кем-то из тех овец,

Заполонивших холмы и поля,

Осознаёшь: Мартышкин – творец,

Об откровеньи его моля.

И подбирая любой предлог,

Истины ждёшь, развеявши мрак,

Осознавая, что он – Пророк,

А ты всего лишь жид иль русак.

И коль ты понял: Мартышкин – Бог,

Зачем тебе имя других творцов?

И миллионы церквей, синагог

Или мечетей, в конце концов?

Ведь винограду верит лоза,

А не поверит – так быть беде.

Как по иконе течёт слеза

По белоснежной его бороде.

Верь – откровенье в устах дрожит,

В жизнь он играет, как в волейбол,

Будь ты зулус, русак или жид,

Будь ты татарин или хохол.