С водой было еще веселее: для начала выяснилось, что Яков не умеет плавать. Уж Бог знает, как это удавалось ему скрывать до сих пор, но, оказывается, он так и собирался отправляться в Америку, лишь бы не признаваться в своем позоре. Теперь друзьям его было не до насмешек: Антось все никак не мог наловчиться грести в такт и то и дело подымал брызги веслом, а Максима, оказалось, вообще укачивало. Тут уж Сергей был беспощаден: он вывез всех подопечных в море, когда дул «широкий», и предоставил им «раз и навсегда перетрясти все надлежащее» — метод жестокий, но действенный. Максим и Яков уже надеялись только поскорее умереть, Антось сидел гордый и бледный, а Марина, которую почему-то не укачивало вовсе, сочувствовала им как могла, ловко пробираясь по яхте с мокрыми полотенцами. Однако с морской болезнью, к их восторгу и удивлению, было действительно покончено навсегда, и уже в следующий большой выход в море Яков отличился тем, что съел все галеты — такой на него напал аппетит.

«Господа студенты»- Павел и Владек — от дядюшкиной школы были избавлены: они были уже, как считал Сергей, вполне сносно обучены, и с ними, во всяком случае, «перед берегом не было стыдно». Да они и не жили на даче: Владек проводил лето на кондициях, на Андреевском лимане, готовя в гимназию сына хлеботорговца Валиева. А Павел увлекся идеей беспроволочной связи и завалил свою комнату на Коблевской ворохом проводов и самодельных индукционных катушек. Лавры Фессендена не давали ему покоя. Оба наезжали на Фонтан, на правах, как говорил Сергей, «вольноопределяющихся», и одобрительно посмеивались, глядя на облупленные носы и стертые ладони юных «кадет». С их приездом оживлялась женская половина дома: вечера обещали быть длиннее и занятнее.

Зина, вошедшая в роль хозяйки, разливала чай, Римма, после недолгих уговоров, пела романсы, Владек, шутливо поставивший себя на ногу рыцаря Марины, поддразнивал Якова, претендующего, кажется, на ту же роль. Однако «кадеты», как и обещал Сергей, к вечеру уже клевали носами и отправлялись спать почти без споров. Мария Васильевна, всегда присутствовавшая на таких вечерах, зорко посматривала на молодежь: девочки здесь были на ее попечении, а гимназистки, перешедшие в предпоследний класс, по ее мнению, требовали особенного присмотра. Уж эти дачные вечера — известное дело: того и гляди, все во всех перевлюбляются. Голубые глаза этой девочки Тесленок, она заметила, волнуют ее старшего сына. Хорошие глаза, ясные, но не рановато ли?

— Первые встречи, последние встречи,

Тихого голоса звуки любимые… — пел Павел молодым баритоном, и Сергей, опустив голову, думал о чем-то своем. Марина, всегда чутко улавливающая настроения, положила тоненькую руку на дядин рукав, и Сергей благодарно поцеловал эту детскую лапку. Почему-то, ему казалось, этот модный романс имел второй, пророческий смысл. Будто мы все уезжаем из России, или России уже нет, или нас уже нет, и никогда больше не будет прежнего — этой лампы, и теплого запаха маттиолы, и белой скатерти, и этих юных лиц, так меняющихся от задумчивости в смех. Именно потому они счастливы, что думают, будто главное счастье впереди… а он сидит тут со своей мировой скорбью и воображает, будто знает все наперед. Стар становлюсь и сентиментален, подумал Сергей и усмехнулся.

Молодежь уже кончила петь и теперь горячо спорила о русских царях: был ли среди них хоть один прогрессивный человек. Разве только Петр Первый? Они знали, что это была дерзость — так вольно рассуждать о монархах при дяде, но именно поэтому их так и подмывало.

— Да и Петр хорош — убить собственного сына! — повел плечом Владек. Пора было устраивать очередную встрепку, и Сергей негромко уточнил:

— По-вашему, Владек, это было непрогрессивно?

— Помилуйте, Сергей Александрович, что ж тут обсуждать? Убийство есть убийство.

— Он ведь, однако, не просто сына убил. Согласитесь, вся история выходит за рамки обыкновенного домашнего злодейства. Он ведь убил претендента на русский престол — дело, как-никак, политическое.

— Но, дядя, политическое убийство или нет — все равно это не имеет оправдания! — вмешался Павел.

— Ты теперь так думаешь, мой друг? Но, я припоминаю, вы с Владеком и Риммой третьего дня восхищались Верой Засулич и тем фактом, что присяжные ее оправдали, хоть она и стреляла в Трепова. Я так понял, что вы сторонники политических убийств, и вдруг — «непрогрессивно»…

Это был сильный удар. Крыть было нечем, и покрасневший Павел только спросил уже в порядке самозащиты:

— Но тогда, третьего дня, дядя Сергей, вы никак не возражали, мне помнится?

— Разумеется нет, мой мальчик. Я еще не настолько состарился, чтоб не понимать, что в подобных спорах вас никак не интересует мнение дяди-ворчуна, и вообще ничье, кроме вашего собственного. Это не в укор вам: молодость имеет свои права. Я такой же был в свое время. Потому я тогда и не спорил. Вашим суждениям я могу противопоставить только ваши же. И тут уж, надеюсь, вы приведете их хотя бы в логический порядок.

— И все же это не совсем подходящая параллель, — пыталась еще сопротивляться Римма. — Засулич ведь все-таки Трепова не убила!

— Да, помню, вы тогда еще сожалели, что не убила, — учтиво наклонил голову Сергей. — Так в чем же разница? Выжил Трепов или нет — ваши принципы ведь это не меняет?

— Дядя Сергей! Ну полно тебе, это уж избиение младенцев. Как хозяйка командую: отставить! — рассмеялась Зина. Она в душе довольна была, что Павлу с Владеком так досталось, но Римма, она видела, готова была вспыхнуть, а это уж было ни к чему.