– Неужели к товарищу Сталину поедем?

– Точно! Приведи себя в порядок, и выезжаем.

– Слушаюсь.
– Я осмотрел себя насколько мог.

– Почему награды не носишь?
– нахмурил брови Лаврентий Павлович.

– Так вроде и повода особого не было? Все по цехам лазаю. Потерять боюсь.

– Вот тебе и повод. Товарищ Сталин оценит! Где у тебя награды?

– Так дома, т.е. у Алевтины Игоревны.

– Заедем по пути, прицепишь!

– Хорошо, как скажите!

Когда заехали домой, я еще и по форме щеткой пробежал, и сапоги протер.

Награды, награды. Сколько людей без единой, даже самой дохленькой медальки воюет, а тут украшаться буду. Думал я, но нацепил таки и орден Красной Звезды, и медаль "За Отвагу"!

Берия заценил, сказал, что вот так, я и должен ходить.

– Не нужно стесняться, наоборот, награждают не просто так. Люди должны видеть, что перед ними человек, служащий своему народу верой и правдой. Это, если хочешь, небольшая пропаганда! Люди сами будут стремиться, лучше работать, лучше служить, когда будут знать, что их оценят.

– Я понял, Лаврентий Павлович. А как мне вести себя при вожде?

– Точно не так, как ведешь со мной!

– Извините, я перегибаю, да?

– Я то ладно! Привык уже. Хотя иногда мне хочется, указать тебе на твое место!

– Лаврентий Павлович, - я совсем поник, - я просто не знаю, как нужно себя вести. Вы, меня осаживайте почаще, можно в ухо. Я буду знать!

– Ты говори поменьше! Вот! С товарищем Сталиным, нужно просто отвечать на вопросы, без лишней болтовни, ясно?

– Все понял, буду стараться!

– То-то же!
– Берия удовлетворенно кивнул.

Когда перед нами открыли ворота в Кремль, я прилип к окну. Ни разу не видел ничего подобного. Все так красиво!

– Что, в своем времени, не приходилось в Кремль приходить?

– Что вы, Лаврентий Павлович! Какой Кремль! Нет, экскурсии есть, но знаете, там и тут, две большие разницы!

– Что, ваши власти совсем от народа отодвинулись?

– У нас, сильные мира сего, к себе на пушечный выстрел не подпустят. Иногда показывают, по телевизору, как кто-нибудь в народ выходит, так видно не вооруженным взглядом, полк охраны с ними. Даже с простыми чиновниками.

– Это как надо издеваться над своим народом, что так прятаться от него? Да, у нас тоже есть меры предосторожности, но от народа-то не спрячешься!

– Когда гнобят, и целенаправленно выжимают из людей последнее, приходится боятся! По крайней мере у нас так многие думают. Да и про ваше время, многое говорили. Я вам рассказывал, но так, как сам не видел, то не возьмусь утверждать.

– Да, где-то и мы перегибаем, совершенства нет ни в чем. Но мы учтем твои предположения, товарищ Сталин особенно, этого требовал. Он говорит, что потомки должны говорить о предках только хорошо или никак!

– У нас так про покойников говорят! Или хорошо, или никак!

– Ну, так нас же и нет в твоем времени!
– Берия снял пенсне, и потер переносицу.

Подъехав к какому-то крыльцу, машина остановилась. Водитель открыл Берии дверь, я выскочил сам. Дальше нас вели какими-то коридорами. В приемной, я увидел легендарного секретаря Сталина. Поскребышев сидел за своим столом. Он поднял голову и увидел вошедшего первым Берию.

– Здравствуйте Лаврентий Павлович! Иосиф Виссарионович ждет, - проговорил Поскребышев и подойдя к двери в кабинет вождя, открыл ее.

Оружие я оставил в машине Берии, и наверное из-за того, что и пришел с ним, меня никто не обыскивал.

Когда я оказался в кабинете, то из-за спины Берии, не увидел никого. Когда же тот сделал шаг вперед и в сторону, я потерял дар речи. Настолько властное лицо и пронизывающий насквозь взгляд, встречать мне не доводилось. Сталин стоял у стола, положив одну руку на спинку стула. Другая была занята папиросой.

– Входите, товарищ Новиков. Смелее, я не кусаюсь!
– тихо проговорил вождь, заметив мою робость, и как-то ехидно хмыкнул, поглядев на Палыча. Тот только кивнул.

Сделав три шага вперед, я негромко произнес приветствие, и вытянулся по стойке смирно.

– Садитесь товарищи, разговор будет долгий.

Мы с Берией сели рядом, и как я видел в кино, стали крутить головой за прогуливающимся вокруг стола вождем. Я заодно отметил и стол обтянутый зеленым, и стены обшитые лакированной фанерой. Сталин, говорили, любил казенную, неброскую обстановку, и не выносил роскоши.