Шрифт:
Главное, что есть ты у меня!
И далее по тексту, да простит меня в будущем Матвиенко, Резник и Коля Расторгуев!
Когда закончил первую песню, в землянке было так тихо, что я даже вздрогнул.
– Первым опомнился Саня Зимин, и ты раньше молчал?
– Так и некогда вроде было!
– А еще можешь, чтобы так же за душу брало!
– а это уже ворчливый солдат, который меня настройщиком обозвал.
– Да, пожалуйста! И начал:
А на войне, как на войне
А нам труднее там вдвойне
Пускай взойдет над сопками рассвет!
Мы не прощаемся ни с кем
Чужие слезы нам зачем
Уходим в дождь, уходим в ночь, уходим в день!
Когда пропел Батальонную разведку, помянул Владимира Семеновича. Он теперь зато нового придумает!
– Парней надо было видеть. Все были в шоке, а гармонист молодец, подхватил с первых строк. Получилось, закачаешься! Еще бы гитару, да пару барабанов...
Ну ладно, ладно, просто помечтал. Я ведь всю юность в ансамбле играл. По кабакам, и небольшим клубам. Играл я правда хорошо, а научился сам, еще в десять лет. Взял гитару, попросил показать пару аккордов. Через месяц уже во всю лабал. Потом недолго проучился в музыкалке, ушел, надоело классику играть. Знаю, дурак, сто раз уже жалел.
Когда в землянке стало нечем дышать, народу набилось как селедки в бочке, вышли на улицу. Начальство прознало, и пришло тоже. И хлопало наравне с солдатами. А уж ротный хлопал так, что я думал из штанов выскочит. Исполнял я в основном, любимое Любэ, что-то из ДДТ, Кино. Ну и прихватил немного песен этих лет.
Последней была Темная Ночь, Утесов и так известен, споет что-нибудь другое! Все были в шоке. Нас с гармонистом качали, подкидывая, наверное, до небес, все думал, вот сейчас не поймают, и все, наказание за то, что присвоил чужие песни. Я ведь между делом сказал, что песни мои. Ну и ладно, что уж теперь.
– Ну, ты даешь, сержант!
– Да я не один, вон Олег помогал.
– Но песни то твои! Молодцы, ребята.
– Ротный сиял как самовар, который чистили неделю!
После обеда, меня вызвали к энкавэдэшному майору. Тот сообщил, что закончил дела и убывает. Напомнил еще раз, чтобы я никуда не лез. Я обещал, сказал, что буду ждать своей участи, и петь песни, может, в последний раз! На что он сказал, что я зря думаю плохо о начальстве.
– Если ты говоришь правду, а я то в это точно верю, половину из твоих песен, можно написать только в мирное время! А никто их никогда не слышал, вряд ли ты соврал. Как бы это не сказочно выглядело, но я тебе верю. И сделаю все, чтобы поверили другие! Ты можешь мне сейчас, что-нибудь такое написать, что будет происходить где-нибудь на фронте в ближайшее время?
– Я уж и не знаю, стоит ли! Ведь я и так изменил ход истории. Может, уже она сместилась так, что уже все идет по-другому. Ведь все эти люди, должны были погибнуть, может и вы тоже, вашу фамилию я просто не встречал в книгах.
– Может и так! Но я не думаю, что настолько глобально.
– Да, я могу подсказать какие ученые, и в каком направлении должны работать, чтобы страна скорее поднялась, хотя знаю я, очень мало, но в чем-то, помогу однозначно!
– Главное, что ты у нас оказался, а не у врага!
– А чего мне там делать, когда у меня здесь четыре деда, это только из самых близких, воюют на разных фронтах. А без вести пропасть должен был только Иван Потемкин.
– А остальные, погибнут?
– Да нет, вернуться. Двое из них, родные братья Ивана. Они мои деды, по материнской линии, а еще один по отцовской. Тот, что по отцу, будет дважды ранен, и очень долго будет лежать в госпиталях, а затем всю оставшуюся жизнь, лечиться. Он так и умрет, с осколком танкового снаряда в легком. Вот так! А то, что вы просите, я уже давно, просто накидал на бумаге. То, что вспомнил.
– Можно взглянуть?
– Да вот, пожалуйста!
– я достал из кармана, сложенный тетрадный лист, взял его у Ивана, еще пару дней назад.
Майор развернул бумагу и прочитав первые строчки, поднял глаза.
– Вот только не надо так на меня смотреть, да я знаю, что говорю. Дойдут немцы до Москвы, но не войдут, а в декабре мы откинем их от столицы. Но вот дальше, нужно будет быть очень осторожными, чтобы не повторилось то, что было в моем времени.