Конечно, я мог бы выбрать более комфортабельную по здешним меркам квартиру, но мудрые инструкции не рекомендуют этого — мы недолгие гости, появляемся неожиданно и внезапно исчезаем. В комфортабельной квартире ты на виду — прислуга, соседи по этажу — исчезновение никак не пройдет незамеченным. Другое дело, если пропадает бедняк. Мало ли что с ним может случиться: утонул, зарезали в пьяной драке, просто сбежал, потому что нечем платить. Судьба бедняка никого не интересует.

Встаю. Привожу себя в порядок и спускаюсь к выходу. На первом этаже, рядом с дверью маленькая комнатушка. Там уже сидит пана Ангелика. Хозяйка дома. Капитан на капитанском мостике. По моим наблюдениям она никогда не спит и незамеченным мимо нее пройти нет никакой возможности. Уходя утром и возвращаясь поздно ночью, я вижу всегда одно и то же — ее склоненную над бумагами голову. В ответ на традиционное: "Доброе утро, пани Ангелика", она, не меняя позы тянет свое: "М-м-м-м", тянет не разжимая губ. Означать это может две вещи: "Ты недавно заплатил за комнату, что ж, поживи еще" или "Близится срок. Не заплатишь — выгоню" Другого смысла в ее мычании нет. И всегда оно имеет угрожающий оттенок.

Сегодня своим мычанием она извещает меня, что срок очередной платы наступит через три дня. Ну, что ж, думаю я не без злорадства, через три дня ясновельможную пани ждет сюрприз. Пани даже не представляет где через три дня будет ее постоялец.

На улице кромешный ад. Жара. Жутковатый засушливый август. Дождя нет уже второй месяц и даже ночь не приносит прохлады. Еще только восемь утра, а дышать уже нечем. Пыль, одинокие прохожие.

Спасая глаза от яркого солнца, надвигаю кепку на самые брови и иду в ближайшую кофейню. Хозяин ее пан Вольдемар — двухметровая тощая фигура, седые усы при совершенно лысой голове и уродливый шрам через все лицо — приветливо машет рукой. Шрам он заработал в двадцатом году под Белостоком в удалой атаке на красноармейский разъезд. "Святая Мария, то была отчаянная рубка! Полегли почти все. Я еще легко отделался — остался с одним глазом"

Этим глазом пан Вольдемар долго ко мне приглядывался, прежде чем допустить в число приятелей. Привилегия, между прочим немалая, дающая право на кредит, чем я никогда не пользовался, укрепляя тем самым нашу дружбу, а кроме того, позволяющая сиживать в задней комнате кофейни — своеобразном клубе для избранных. В ней на ковре висит ценнейшая реликвия — шляхетская сабля, а в углу на маленьком столике раскрытые шахматы с готовыми к бою фигурами. Тут по вечерам, когда собираются немногочисленные друзья пана Вольдемара, можно услышать самое интересное — местные новости, составить из разрозненных кусочков, точно из разноцветных стекляшек, мозаику быта. Да и просто поболтать с владельцем кофейни — одно удовольствие. Нрав у пана Вольдемара легкий и веселый. Впрочем, за последние месяцы он изменился в худшую сторону. И то сказать — чему радоваться? Газеты день ото дня приносят все более дурные вести. Вот и сейчас, подавая мне микроскопическую чашку на редкость крепкого кофе, пан бурчит:

— Читали утренние газеты? Эти псы сговорились между собой.

Я киваю. Известие о подписании договора между Риббентропом и Молотовым поступило ко мне еще вчера прямиком из Москвы.

— Матерь божья, это же война, — вздыхает владелец кафе. — Теперь они вместе кинуться на Польшу.

Отрицать его догадку бессмысленно, а подтверждать не хочется. Поэтому я молчу. Молчу и пью кофе.

— Есть, правда, союзники, — пан Вольдемар наливает мне еще одну порцию и ставит чашку себе. — Но надежды на них мало.

Говоря так он смотрит на меня, словно ожидая, что я начну с ним спорить. Но я продолжаю молчать. Он вздыхает и тоже погружается в молчание.

Потом мы играем в шахматы. Он выигрывает, устроив лихую атаку двумя конями на моем правом фланге. "Кавалерия, мой друг, и в шахматах, и в жизни всегда побеждает!" и, придя от этого в хорошее настроение, в очередной раз пересказывает мне свои военные подвиги.

Неделя, думаю я, в крайнем случае, месяц и тишина за окнами рухнет. И что будет потом? Что случится с паном Вольдемаром и его друзьями? Увидеть этого мне не придется. Мой срок на Земле подходит к концу. Сегодня последний вечер. Я трогаю в кармане плоскую коробку блок-генератора. Сегодня, когда ближе к ночи опустеет парк, я уйду в глухую аллею — она уже давно облюбована — вытащу коробочку и нажму белую кнопку. Яркая вспышка света ослепит меня даже сквозь сомкнутые веки, а когда зрение вернется, я увижу вокруг себя привычные стены Базы. Толкну дверь и выйду в кольцевой коридор. Никаких отчетов — все материалы еще вчера вечером отосланы мной, значит отдых. Вряд ли он будет долгим, появится какое-нибудь новое задание. Выбор планет велик, где-нибудь что-нибудь происходит. Ясно одно — на Землю я больше не попаду. Не в правилах Совета посылать разведчика на его родную планету. То, что произошло со мной — редчайшее исключение.

Часы бьют девять. Пора уходить. Прощаюсь с паном Вольдемаром, он даже не подозревает, что прощаюсь с ним навсегда, и тороплюсь к выходу. Держась затененной стороны улицы, иду в парк. Там, на широкой площадке, среди других аттракционов, стоит и моя карусель. Еще нестарая, свежевыкрашенная, с новым, месяц назад натянутым куполом. Обязанности мои просты, но разнообразны: следить за исправностью механизма, продавать билеты, да включать и выключать рубильник. Платят гроши, но мне хватает, главное достоинство работы в изобилии свободного времени. Карусель запускается в двенадцать, я же прихожу к шести — сменить хозяина, а до этого я слоняюсь по городу. Лишь изредка, когда механизм выходит из строя, приходится возиться с ним с самого утра. Сегодня как раз такой случай. Что ж, думаю я, отмечу свой последний день на Земле крупным ремонтом.

В детской моей памяти никаких каруселей не сохранилось, похоже я их даже не видел. Впрочем, надо признать, от моей первой жизни на Земле воспоминаний осталось немного. Мне едва сравнялось десять, когда явился Отец и забрал с собой. Помню пожары. Отчетливо помню пожары, когда горели целые деревни. Помню солдат и чувство страха, связанное с ними. И еще помню голод. Это, пожалуй, главное, что помню.

Мне повезло. Интернат набирал новую группу учеников, и на все планеты земного типа были посланы Отцы. Мой — наткнулся на меня…

С ремонтом я провозился до самого прихода хозяина. Только закончил, еще и руки не вымыл, а он уже идет, шляпой обмахивается. Подошел, кивнул головой в ответ на мое приветствие и смотрит мимо меня — на карусель.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Теперь долго без ремонта обойдется.

В ответ он вздыхает:

— Мне это уже ни к чему. Продал я карусель. Уезжаю.

— Как уезжаете? Куда?

— В Канаду, к сестре. Уезжаю пока еще можно. Мне с моим носом под коричневыми не выжить. Так что прости, Стас, а выходит тебе полный расчет.