И именно тогда Анна увидела свое отражение в зеркале. Ее распущенные волосы струились темной волной по плечам и плавно ниспадали на спину. Она взглянула на себя так, как будто ей предстоит проститься с кем-то, кого очень хорошо знаешь. Она взяла шляпку с вуалью…

В лучах августовского солнца лицо Анны, скрытое под вуалью, казалось неузнаваемым. Может быть, поэтому Актриса ее не узнала. Они почти столкнулись у самого входа в Театр им. Словацкого. Актриса как раз выходила из театра после утренней репетиции, когда Анна оказалась у нее на пути.

– Вы как-то сказали, что можно тут продать волосы.

– Вот к чему вынуждают обстоятельства нашу интеллигенцию! – с ненатуральным пафосом выкрикнула Актриса. Она взяла Анну под руку, и они вошли в театр. Прошли за сценой, на которой в это время устанавливали декорации. Над головой Анны висели какие-то металлические конструкции, канаты и кабели. В воздухе ощущался запах машинного масла, пыли и клея. Они шли по узкому проходу, образовавшемуся между старыми декорациями.

В узком, кишкообразном помещении мастерской запах клея стал еще ощутимее, а к нему прибавился еще удушливый запах подпаленных волос. Толстая мастерица-постижер с помощью горячих щипцов завивала длинные пряди седых волос в локоны для парика в стиле Людовика XIV. На полках стояли деревянные головы с надетыми на них париками королей, пажей, вельмож и придворных дам. У окна сидела горбунья, пришивавшая разложенные на газете пучки волос к натянутому полотну. Именно к ней обратилась Актриса, представляя Анну.

– Помни, Михалинка, эти волосы предназначены для меня!

Минуту спустя Анна уже сидела на неудобном стуле и слушала щелканье ножниц, которыми срезали ее каштановые волосы. Мастерица решила, что пострижет Анну так, чтобы она выглядела как паж в «Гамлете». После каждого щелкающего движения ножниц пучки волос, скользя по полотенцу, падали на разложенную внизу газету.

– Как жаль срезать такие волосы, – сказала горбунья, сидевшая у окна. – А муж согласен?

– Как ушел на войну, так до сих пор и не вернулся, – сказала Анна.

– Может, еще вернется. – Толстуха-мастерица, собрав срезанные волосы, отдала их горбунье. – Вот тебе работа для нашей звезды.

– А вы знаете, что тому, кто надевает парик из чьих-то волос, достается и его судьба? – Горбунья намотала прядь волос Анны на толстый валик для раскатки теста.

– Я ей этого не желаю, – произнесла в ответ Анна.

Анна не ожидала, что благодаря этой реплике ей откроется неизвестный эпизод из жизни Актрисы. После слов Анны мастерица, по-прежнему перебирая пальцами ее волосы, как арфистка струны инструмента, сказала, что каждому выпадает своя судьба и только от него самого зависит, как он ею распорядится, согласуясь с божьими и человеческими законами или вопреки им. А по ее мнению, Актрисе надо бы три раза кряду исповедаться, учитывая, чем она занималась во время войны…

– Ведь она же не играла в театре для немцев. – Горбунья на минуту отвлеклась от своей работы с волосами и неприязненно смотрела на товарку, явно предчувствуя, к чему та ведет в их непрекращающемся споре.

– Михалинка будет ее защищать хоть в аду. – Постижер, держа в руках бритву, которой она подравнивала волосы Анны, встала теперь перед ней, чтобы видеть ее реакцию на свои рассуждения.

– Разве это правильно, когда замужняя женщина в отсутствие мужа спит в постели не одна? – продолжала она с явным раздражением. – Муж в лагере, а у жены романы!

– Но ведь она все время посылала ему передачи в лагерь! – Михалинка защищает Актрису, но это лишь еще больше раздражает постижера, лицо которой становится красным.

– Таковы актрисы. Если кто-то привык к поклонению на сцене, то и в жизни от этого не откажется. А ведь это стыдно – изменять мужу, который в лагере сидит.

Стоявшая перед Анной с бритвой в руке постижер явно рассчитывала на поддержку с ее стороны. И тогда высказалась горбунья:

– Ты злишься на нее, потому что тебя насильно выдали замуж за мясника, а он только деньги любил. Ты же не знаешь, что она мне в гримерке сказала.

– Ну, что? – Толстуха враждебно посмотрела на Михалинку.

То, о чем начала рассказывать горбунья, она больше адресовала Анне, чем товарке. И звучало это совсем не как известная всем сплетня, а скорее как откровение, которое должно было послужить оправданием для Актрисы. Да, у нее были романы, об этом знала даже ее свекровь, та самая, известная еще до войны, краковская гадалка. Именно она и сказала своей невестке, что если той необходимо мужское поклонение, то пусть она даже в это тяжелое время не отказывает себе в том, чтобы подтвердить самой себе, что она по-прежнему остается желанной для мужчин, иначе иссякнут в ней живые соки жизни, ибо ожидание – это есть медленное умирание, и после войны она станет как высохшая щепка, как дерево с подрубленными корнями, в котором весной перестают бродить соки, и тогда ее вернувшемуся мужу не с кем будет утешаться.

Михалинка говорила все это с большим чувством, не отводя глаз от Анны, словно ища у нее понимания для Актрисы. Постижерка фыркнула, как рассерженная кошка, и демонстративно пожала плечами.

– Михалинка за нее душу продаст.

– И что было дальше? – спросила Анна. – Муж вернулся?

– Вернулся, – подтвердила с удовлетворением горбунья, и теперь последние ее слова были адресованы постижерке. – А как вернулся, то аж удивился, что его жена еще прекраснее стала, чем была до войны.

Толстуха нетерпеливым жестом прервала Михалинку и обратилась к Анне, рассчитывая, что та встанет на ее сторону: