Анна не сразу перенеслась в тот мир, о котором она до сих пор, собственно, ничего не знала. Не зная никаких конкретных деталей, она не могла нарисовать в своем воображении картину повседневной жизни в лагере.

На протяжении стольких лет ей хотелось с помощью воображения представить себе то место, откуда пришло единственное письмо от Анджея, и вот теперь перед нею сидит тот, кто там был. Кто видел его. Кто хорошо его знал. Это он помог ей представить то место, из которого был только один выход. Как могло получиться, что тот, кто был там, теперь сидит напротив нее в кафе в Сукенницах? Ей хотелось немедленно услышать ответы на все свои вопросы, узнать, является ли этот человек в мундире полковника вестником надежды или посланцем смерти.

В кафе Новорольского, он выбрал небольшой зал в самом его конце. Рядом с ними не было ни одного столика. Ярослав поправил ремень с кобурой пистолета и уже было сел, но тут же вскочил, увидев, что Анна ждет, когда он отодвинет перед ней стул. В этот момент седовласый официант, наверное помнивший еще времена Франца-Иосифа, неодобрительно посмотрел на полковника армии имени Костюшко, как на парвеню, которого теперь, к сожалению, приходится терпеть даже в самом лучшем обществе.

Ярослав заказал кофе, предложил коньяк, но Анна, поблагодарив, отказалась. Она смотрела, как он закуривает папиросу и жадно затягивается, словно ученик, которому хочется быстро подымить в туалете, пока его не поймали. Стряхивая пепел, он смотрел на нее так, словно хотел взглядом проникнуть сквозь паутинку вуали, до половины закрывавшей лицо Анны. Он смотрел на нежный изгиб ее шеи, на каштановые волосы, выбивавшиеся из-под бордовой шляпки-тока, на ее длинные пальцы, нервно крутившие обручальное кольцо. Про себя он отметил, что обручальное кольцо она носила на безымянном пальце правой руки. Это означало, что она не считала себя вдовой.

Он внимательно вглядывался в Анну, словно сравнивал ее теперешнюю с той, которая была ему знакома годы назад.

Откуда же мог знать ее этот человек с рядами орденских планок над левым карманом мундира? За что получил он свои награды? Наверное, за Ленино, Нысу-Лужицкую, за Берлин. Лицо его было похоже на смятую, прочитанную газету. Жесткий взгляд его светлых глаз с особым прищуром напоминал взгляд снайпера, который держит палец на спусковом крючке винтовки, ожидая появления цели. Он производил впечатление человека, который уже давно забыл, что такое улыбка, но зато постоянно помнил, что обязан выполнять свой долг до конца и что именно теперь пришла пора это сделать… Как же так получилось, что он был совсем чужим для нее человеком, а она была ему настолько знакома, что он смог узнать ее на улице?

– Господин майор мне много о вас рассказывал, – начал Ярослав, заметив взгляд Анны, устремленный на орденские планки на его груди. – Он показывал мне фотографии, вашу и вашей дочери. Он жил мыслями о вас.

– Я получила лишь одно письмо от него. А мои три письма, которые я отправила по адресу: Смоленская область, ящик 12, вернулись с припиской: Адресата нет.

Анна рассчитывала, что теперь он ей объяснит, что случилось с ее мужем, но Ярослав в этот момент занялся прикуриванием очередной папиросы. Затем он наклонился над мраморным столиком, огляделся вокруг и начал говорить вполголоса, как во время исповеди. Фразы были короткими, так говорит человек, привыкший отдавать приказы.

– Я имел честь быть его учеником. Господин майор учил меня французскому. Он относился ко мне не как к младшему товарищу, а как к человеку, которому доверяешь. На всякий случай он сообщил мне ваш адрес в Пшемысле. И своей матери в Кракове. Я побывал на улице Брацкой. – Ярослав раздавил в пепельнице недокуренную папиросу, словно хотел этим жестом подавить некое волнение. – Она приняла меня за сына.

– Она по-прежнему верит.

– Тогда я вас дома не застал. Ждать я не мог. У меня был приказ ехать в Берлин.

– А мы тогда гадали, кто это был.

– Я к вам явился тут же по приезде. Я должен передать вам кое-что от мужа.

Анна не спросила, что именно. Она чувствовала, что пока не должна ни о чем спрашивать, что все, о чем она должна узнать, будет ей сказано. С большим трудом ему удалось начать свой рассказ, и это свидетельствовало о том, что на душе его лежит тяжелый груз. То, что он говорил, звучало не как сообщение, а скорее как исповедь. Ей надо было представить себе тот день, когда тысячи людей в зеленых офицерских шинелях входили в ворота лагеря, а потом увидеть заросшие лица тех шестисот пленных, которых поместили в монастыре, лишив всего, что было для них свято. Она хотела знать, о чем думали они тогда, на что рассчитывали, чего боялись. Ей не пришлось об этом спрашивать, ибо Ярослав, словно читая ее мысли, отвечал на еще не заданные ею вопросы.

– Там оказался цвет интеллигенции: профессора, врачи, инженеры, ученые. Все они были наивны как дети. Они верили, что мир станет бороться за нас. Что союзники выиграют. Что нас отдадут немцам. А потом и вовсе настроение упало. Ходили самые разные слухи. Говорили, что, когда станет не хватать провианта, нас отправят на работу в колхозы. Те, кто знал о большевиках хотя бы по войне двадцатого года, говорили, что всех нас ждет Сибирь и ГУЛАГ. Но в письмах об этом писать было нельзя. Нам полагался лишь один талон в месяц на письмо семье. Даже возможности помыться мы не имели. Санитарные условия, в которых нас содержали, были хуже, чем для скота. А лазарет – просто последняя остановка перед концом. Тогда мы попробовали сослаться на Женевскую конвенцию, на Красный Крест. И знаете, что мы услышали от начальника в ответ? Никакие конвенции, ни женевские, ни Красного Креста, нас не касаются…

Она представила себе этого начальника в фуражке с синим околышем, увидела эти ряды пленных на зимних поверках, эти вызовы на допросы к комбригу Зарубину. Смогла бы она узнать среди шестисот бородатых мужчин своего Анджея? Как переносил он эти дни и ночи? Слушая короткие фразы Ярослава, она видела перед своими глазами стены монастыря, испещренные сделанными карандашом или куском обуглившегося дерева именами и фамилиями офицеров, превращенных в огромную толпу, заполнившую какой-то гигантский зал ожидания.