Ещё чего не хватало. Нужно мне за чужаками ходить. Тут на своих терпения не хватает. Чахлые все да хворые. Впрочем, уж лучше хворый, чем грызущее душу безделье.

– Несите, - смилостивилась я.

– Только он того, - помялась на пороге Анирья.
– Чародей он.

– С чего ты взяла?

Мне было плевать - хоть король заколдованный. Хоть норкодел прыщавый. Принесут - вылечу, коль смогу.

– У него на шее амулетов - как у тебя бус. И волосы длинные - прядь чёрная, прядь белая. И наряд у него...

Анирью распирало от любопытства. И ни дождь, ни ветер не были ей помехой. Я же не собиралась мерзнуть на пороге. Чародей... Можно подумать, в городе волосы не красят по чудному.

– Зови мужиков. Только сама не лезь к нему. Вдруг он в самом деле заразный.

Я оставила дверь открытой и пошла кипятить воду, доставать из шкафа шкатулку со снадобьями. Мужиков надо заговорить, чтобы заразу не подцепили.

– Куда класть, Дарька?
– прогорлопанил Миханя не совсем трезвым голосом.

Я подумала и захлопнула шкатулку. Чего их обеззараживать? Зараза к заразе не липнет. Самогоном очистятся.

– На кровать мою, куда же ещё!

– Чести много, - хмыкнул Миханя, но подчинился.

Я дождалась, пока они уйдут, закрыла дверь на засов и вошла в комнату. Даже плащ не сняли, паршивцы! Посмотрим, кого буря принесла...

Человек лежал на спине. Чёрные, как переспелые ягоды чёрной смородины, волосы разметались по подушке вперемешку со снежно-белыми.

Чувствуя, как колени непослушно подгибаются, я плюхнулась рядом с кроватью. Маниоль! Тебя же убили там, на пощади! Арбалетные болты пронзили твою грудь.

Я рванула его рубашку. Четыре шрама уродливыми следами расцвели вокруг сердца. Эти палачи даже стрелять толком не умели!

В пляшущем свете свечей на шее любимого поблескивали бусы из крупного розового жемчуга. Жемчужинка к жемчужинке. Каждая - как подарок морского короля в день турнира.

Король морской, неужели это ты сжалился надо мной?

Я приказала себе встать, приготовить снадобья, прочитать необходимые заклинения. И только когда болезненное забытьё Маниоля перешло в спокойный сон, я позволила себе уткнуться в плечо моего любимого и разреветься...

В скотовозе было так же холодно, как и в поле, но в вагон хотя бы не залетал колючий пронизывающий ветер. И лежала охапка вполне чистого сена, зарывшись в которую можно было поспать. Поэтому Маша не стала далеко уходить от поезда. Кто знает, сколько он здесь простоит. Во всяком случае, пока её не обнаружили, и это хорошо.

В лежащую в стороне деревню соваться было боязно. Залают собаки, разбудят народ. Маше посчастливилось стащить на станции кусок хлеба и картофелину. Пьяный рабочий ничего не заметил, даже не пошевелился... Зато девочке вполне хватило, чтобы приглушить терзавший её два дня голод. Но теперь в голове Маши начали проскальзывать куда более тревожные мысли, чем просто насытиться. Её будут искать. И искать нешуточно. Во-первых, она дочь врагов народа. Во-вторых, после того, что она учудила в детдоме, не искать её просто преступление. В-третьих...

Третья причина касалась её самой. Что же она всё-таки учудила, и как вообще у неё могло такое получиться? От одного воспоминания становилось жутко.

Запасной путь, на котором стал состав, окружали поржавевшие сараи, мастерские. Чуть дальше была колонка с ледяной, но невероятно вкусной водой. Ещё бы, Маша двое суток не пила.

Товарняк сейчас стоял без тепловоза. Передние вагоны освещали два фонаря. Их желтый свет дразнил обманчивой иллюзией тепла. Но Маша знала - сейчас к людям ей нельзя. Не достаточно далеко она ещё уехала. Да и будет ли в её случае достаточно далеко?

Застиранное детдомовское платье не грело, залатанная на локтях и боку кофта без пуговиц, зато подпоясанная вполне прочной верёвочкой, тоже много тепла не давала. Хорошо хоть туфли есть. Стащить бы где-нибудь штаны...

Маша побродила возле сонного состава и снова залезла в свой вагон, зарылась в сено и долго не могла согреться. Сентябрь, и этим всё сказано.

Она уснула незаметно для себя, и снова оказалась на пустынном берегу океана. То, что это океан, она знала точно, хотя ни разу в жизни не видела даже моря. Вода была чёрной, вязкой, как чернила, пахла гуталином. Маша шла по песчаной косе к высокому красивому дому, но никак не могла дойти. Он отдалялся от неё, оставаясь на своём месте. И тогда она села на рыжий песок и заплакала. Заплакала от своей беспомощности, от того, что её никак не отпускает это место.