Прошло время, и молодой ведун приспособился таки к управляющему бревном коварному устройству. И хотя сопротивление менялось все чаще и чаще, а шипы выскакивали все быстрее и быстрее, ответные удары за неправильные действия настигали ведуна все реже и реже. Да и сами эти удары были уже не так страшны, как в начале. То есть их сила и скорость не уменьшились — скорее наоборот! — но ученик приспособился и к ним. Иногда ему удавалось увернуться, иногда — отскочить назад, а порой он умудрялся каким-то самому ему до конца не понятным образом собраться, сжаться и подготовить свое тело к удару так, что тот просто отбрасывал его в сторону, не причиняя особой боли.

И вот, когда ведун уже полагал себя достаточно подготовленным и начал надеяться, что его игры с бревном подходят к концу и скоро он займется чем-нибудь более приятным и интересным, в один прекрасный день все изменилось. Однажды утром, неожиданно получив подряд с десяток ударов, ученик с удивлением понял, что теперь сопротивление бревна изменяется не после каждого удара, а во время оного! Это было нечестно, потому что теперь у него не было вообще никакой возможности приспособиться к хитрому механизму (или что там было за стеной на самом деле?)! Но так было, а ученик успел уже убедиться в том, что там, куда он попал, спорить и сетовать бессмысленно…

Дальше все было, как в кошмарном сне: следующие один за другим удары, боль и закипающая где-то в глубине души бессильная злость. Злость на ненавистное бревно, никак не желающее играть по-честному. Злость на наставника, невозмутимо тычущего пальцем в очередную зарубку. Злость на самого себя, неуклюжего и тупого (ведь есть же выход — должен быть! — а где он, не видно…), злость на весь мир с его несправедливым, подлым и жестоким устройством. Впервые за все время, прошедшее с тех пор, как он перестал считать себя малым дитем, ученик готов был заплакать от обиды. Окружающий его мир строился на обмане, и молодой — и, вернее всего, неудавшийся — ведун понял вдруг с пугающей ясностью, что сути этого обмана ему никогда не раскрыть.

А наставник стоял и смотрел, смотрел и ничего не говорил, только вновь и вновь указывал пальцем на зарубки. Ребяческая злость быстро сменилась отчаянием, но ученик упрямо стиснул зубы и не отступился, и теперь каждый новый удар по капле разбавлял его отчаяние обжигающим звериным гневом. Теперь он бил, даже не пытаясь что-то угадать или рассчитать, бил, вкладывая в каждый удар всю свою силу. Наставник видел это, но ничего не говорил.

А ученик понял вдруг, что не уйдет из этого зала ни за что на свете. Не уйдет, даже если прикажет наставник, не уйдет, пока не поймет, не почувствует всей шкурой, в чем тут дело. И плевать, что вылетающее из стены бревно к концу дня превратит его кишки в кровавую кашу! Лучше умереть здесь и сейчас, чем и дальше чувствовать себя глупой игрушкой каких-то неведомых, злобно-насмешливых сил, управляющих этим Миром.

И в тот момент, когда отлетающий от очередного удара ученик это понял, сжигающий его гнев почти мгновенно переплавился в холодную ярость. А потом волна ледяного спокойствия смыла и эту ярость, и все, что еще сохранилось до этого момента в его затуманенном болью сознании — обрывки мыслей, страхи, сомнения…

А потом ушла и боль. И все потеряло смысл. Осталось только избитое тело и торчащий из стены кусок дерева.

Ученик медленно поднялся и подошел к бревну. Еще до того, как наставник поднял руку, он уже знал, на какую зарубку тот укажет. Как знал и то, что после его удара бревно не остановится в назначенном положении и уйдет в стену глубже, чем нужно. Сейчас ему было на это наплевать.

Наставник указал на зарубку. Ученик ударил и почувствовал, как сильное поначалу сопротивление бревна к концу удара сошло на нет. Время замедлило свой бег. Нужная зарубка приближается к стене… Еще мгновенье, и она скроется с глаз.

Но тут ученик неожиданно ощутил, что бревно на самом деле есть не что иное, как продолжение его руки, и, значит, он может остановить его так же, как останавливает, когда это нужно, собственную руку.

И бревно, повинуясь его воле, остановилось, едва зарубка коснулась стены. Губы ученика скривила злорадная ухмылка. И он снова ударил по остановившемуся бревну. Ударил, не касаясь его, и не почувствовал вообще никакого сопротивления. Бревно стрелой влетело в стену, и там за стеной что-то жалобно скрипнуло.

И тут же из нижнего отверстия вылетело другое, наказующее бревно. Ученик был готов к этому, готов как никогда. Он не стал уворачиваться или отскакивать, он просто стоял и ждал удара. Но удара не получилось. Ученик почувствовал лишь легкое касание, бессильное не то что отбросить его тело назад, а и просто хоть на волосок сдвинуть с места. Натолкнувшись на непреодолимую преграду, массивное бревно остановилось, за стеной что-то громко хрустнуло, и все закончилось.

Ледяное спокойствие ученика растаяло. Пришло удивление, недоверчивая радость, замешательство. Он виновато покосился на наставника. Хитрый механизм был сломан. А наставник неожиданно кивнул и ободряюще улыбнулся:

— Хорошо! Так уже лучше.

Наставник… Он редко ругал и скупо хвалил, он никогда не рассказывал о себе и не задал ученику ни одного вопроса о его жизни до Синегорья. Он вообще мало говорил, предпочитая пример, действие, и снисходя до лаконичных пояснений лишь там, где без них никак нельзя было обойтись. Ведун не помнил ни одного случая, когда бы наставник выказал по отношению к нему хоть какие-то чувства, отличные от чуть снисходительного уважения учителя к ученику. И все же со временем между ними установилась связь гораздо более тесная и прочная, чем та, что связывала когда-то ученика с его родным отцом. По крайне мере, ведун ощущал это именно так. Чувствовал ли то же самое Наставник, он не знал.