– Я не хочу лишний раз показываться соседям! – пояснил великан. – И, кроме корзиночки, у меня для тебя еще есть кое-что, чего в дверь уж никак не занесешь. Ну-ка, принимай!

Внизу послышался короткий смешок, небольшая возня, потом за подоконник ухватились две гибкие девичьи руки, и показалось сияющее личико красотки Мэри. Малыш Джон попросту поднял девушку к себе на плечи, затем подставил ей свои широченные ладони, и когда она на них встала, преспокойно «отжал» ее до окна.

– Вот так подарочек! – восхитился Робин.

Не дав Мэри подтянуться, чтобы вскарабкаться на окно, он схватил ее подмышки и рывком втащил в комнату. Тотчас Гуд пожалел об этом: острейшая боль разломила левое плечо, сжала грудь, судорожной волной прошла по всему телу.

В комнате было темно, но Мэри не могла не заметить, как исказилось лицо ее возлюбленного, и перепугалась:

– О, Господи, Робин! Что ты наделал!

– Я не умру! – не без труда выдавил он сквозь стиснутые зубы и не сел, а просто упал на кровать.

– Ну что? Подарок кстати? – прошипел снизу Джон. – У меня в городе найдутся дела, а на рассвете я заберу девчонку. Лучше будет, если костоправ ее не обнаружит.

– Спасибо, Малыш! – отдышавшись, Робин не без труда вновь поднялся и выглянул из окна. – Это называется – настоящий друг. Удивляюсь, как ты сумел выносить Мэри столько времени – путь сюда не ближний. Не возникало желания взять и выкинуть ее в самые колючие кусты, что растут вдоль дороги?

Добродушный великан весело хмыкнул:

– А ты знаешь, с некоторых пор твоя подружка стала совсем не такая вредная. От нее теперь, бывает, за весь день слова худого не услышишь. Иной раз думаем – здорова ли?

– Если соскучился по моим шуткам, на обратном пути напомни мне об этом! – шепнула Мэри, выглядывая из-за плеча Робина.

Гуд и сам видел, что она стала какая-то другая, не такая, какой была прежде. Впервые он понял это, когда Малыш Джон привез его в лесной лагерь. Ехали от реки Уз не меньше суток, раненого спрятали в телеге, под снопами ржи, и Джон время от времени туда заглядывал, проверяя, жив ли еще Робин, а он сам, тем временем, почти не приходил в сознание. Очнулся уже в лагере, на своей постели из волчьих шкур. Разбойники шептались между собой, договариваясь, кто наутро повезет Робина в город, и обсуждали, как спрятать его на этот раз – снопы ржи в Ноттингем не потащишь, значит нужно везти какой-то товар – корзины с овощами, либо шкуры для выделки у кожевника. Некоторые говорили, что, возможно, зря все это придумывают – до утра он все равно не дотянет.

Все это время Мэри сидела у него в изголовье, и когда услышала последнее предположение, подняла опущенную голову и сказала голосом, какого прежде он у нее не слыхал – в этом голосе была какая-то яростная сила:

– Кто еще такое скажет, заколю вот этим ножом! Робин будет жить.

Но потом, ночью, они остались одни, и тогда он почувствовал, как ее ладони гладят и сжимают его пылающие виски, а на лицо ему падают горячие капли.

– Ты поправишься, Робин! – шептала Мэри, точно твердила молитву. – Ты поправишься, ты будешь такой, как прежде. Слышишь, Робин? Можешь снова бегать по девкам, можешь таскать их сюда, можешь бросить меня, выгнать, если я тебе надоела, мне все равно! Но ты будешь жить!

Сейчас она тоже была другая – от маленькой жадной хищницы словно не осталось следа. Рядом с Робином, на его постели сидела гибкая, почти хрупкая женщина, с немного осунувшимся, но по-прежнему прекрасным лицом, в котором теперь было куда больше застенчивой нежности, чем дурманящей страсти.

И такой, он это ясно понял, она нравилась ему куда больше, чем прежде, во время их безумных, изматывающих ночей.

– Кажется, я еще не до конца здоров, малышка! – признался Робин, целуя девушку и пытаясь перевести дыхание – боль в плече и в груди не только не проходила, но словно бы нарастала. – Боюсь, не разочарую ли я тебя сегодня. Впрочем, это ведь скоро пройдет!

– Если тебе еще нехорошо, давай просто посидим рядом и поговорим! – Мэри прижалась щекой к его плечу, и ее волосы защекотали ему шею. – Может, мне пока не следовало приезжать, но я больше не могла тебя не видеть. Прости, Робин!

Гуд смутился. Это и точно другая Мэри, подменили, не иначе! Ну да, а его не подменили? Великий разбойник, который не рвется назад, к своим разбойникам – как это понимать?

– Не печалься и не извиняйся, девочка! – шепнул Робин, вновь целуя ее, – Я немного продышусь и, поверь, уж совсем никудышным не буду. А что придется подождать, так оно даже лучше: дождемся, пока старый чудак Ганнесимус поднимется к себе и заляжет спать. Спит он, как сурок, и хотя его комната за стенкой, он совершенно ничего не слышит.

– Думаю, он не скоро поднимется и ляжет, – возразила Мэри. – Когда мы с Джоном сюда подошли, возле его дверей стоял красивый конь под седлом, в нижней комнате горело не меньше двух свечей. А когда я заглянула в щелку двери, то увидела, что лекарь сидит за столом с каким-то господином, и перед ними – бутылка, должно быть, с вином, а рядом с бутылкой – тарелка с нарезанным окороком. У него гость.

– Ничего себе! – вырвалось у Робина. – Это, с каких же пор старикан принимает гостей едва ли не по ночам, зажигает при всей своей жадности сразу две свечи, да еще пьет вино и заедает окороком?! Даже, если все это принес его посетитель. Ганнесимус, скорее всего, оставил бы на столе пару кусочков мяса, а остальное припрятал в чулан. Что за гость-то, не заметила?