– Пойди-ка посмотри… чего это она!

Я поднялся и, стараясь идти ровно, направился в кухню. Салли там не было. Каким-то чутьем я догадался, где ее искать. Я вышел на балкон.

Да, она стояла тут, маленькая, стройная, в светлом платье, мягко выделяясь на фоне потемневших деревьев. Заслышав шаги, она повернулась и, украдкой вытерев глаза, застыла в неподвижности. Обеими руками она упиралась сзади в перила балкона.

Хмель у меня как рукой сняло. Я быстро подошел к ней.

– Что с тобой, Салли? – спросил я.

Она молчала. Теперь я лучше видел ее лицо: нижняя губа спряталась между плотно сжатыми зубами, подбородок вздрагивал.

– Что с тобой? – повторил я вопрос и тут же заметил – по колебанию плеч – как она еще судорожней вцепилась в перила.

– Алекс!… – донесся до меня еле внятный шепот.

– Что? Что, милая?

Она посмотрела на меня в упор.

– Почему у тебя такие грустные шутки?

– Потому что наперед знаю, что их не поймут.

– Видишь, ты опять… – Она слабо вздохнула. – Зачем ты себя мучишь?

– Значит, так устроен. Я всегда делаю не то, что хочу.

Салли отпустила перила и сжала руки на груди.

– Алекс, – сказала она, – так нельзя, понимаешь; ты должен что-то с собой сделать.

– Конечно, может быть, мне следует жениться, как посоветовал ваш Браун.

– Может быть, и жениться, только… – она запнулась, – только не в этом одном дело.

– А в чем?

– Не знаю. Ты должен это лучше знать. Ты умный, Алекс, и добрый, да, не спорь, ты только внушаешь себе, что злой и… – Она замолкла, не отрывая от меня глаз. Боже, сколько в них было тепла!

Я не выдержал и отвернулся.

– Пойдем, Салли, – сказал я, – а не то там Бог знает что подумают.

Она без слов последовала за мной.

Ужин закончился; Брауны, не засидевшись, благополучно отбыли, а Салли, сославшись на головную боль, ушла к себе. Мы с отцом опять остались наедине.

Он был в раздраженном состоянии; с ним это всегда случалось после выпитого. Я сидел, бездумно перелистывая журнал, в то время как отец ходил по гостиной тяжелыми неровными шагами.

– Будет дождь, я это чувствую! – желчно прервал он наконец томительное молчание. Я посмотрел на него, но не ответил.

Неожиданно он остановился передо мной; с момент потоптался на месте, потом спросил:

– Что случилось с Салли за ужином?

– Не знаю… женские капризы.

– Капризы! Знаем мы эти капризы! Секретничаете все! – Он сказал это полушутя, но тут же опомнился, заметив, что я нетерпеливым движением захлопнул журнал и бросил его на диван. – Нет, я шучу, ты не подумай, – забормотал он, усаживаясь рядом. – Меня только беспокоит ее состояние. Нервная какая-то стала и все молчит. – Отец потянулся за коньяком, но я отодвинул бутылку.

– Довольно на сегодня! – твердо сказал я. Он подчинился.

– Ты знаешь, – продолжал он, – я совсем не умею с ней говорить. Стараюсь ее развлекать, вожу в гости, в театр, а как останемся одни, слова не могу из себя выдавить. Совсем как чужие. – Он поник головой, помолчал, потом жалобно посмотрел на бутылку. – Одну только, – робко попросил он, – последнюю!

Я налил ему. Мы сидели молча. Отец, смакуя, прихлебывал из рюмки. Я чувствовал, что ему хочется что-то спросить, и не ошибся.

– Алекс, – неуверенно начал он, – ты думаешь, она меня любит?

Я пожал плечами.

– Ведь я понимаю, – продолжал он, – разница в возрасте и тому подобное, а тут еще дела, вечно занят… – Он остановился, задумчиво вращая рюмку, так что коньяк едва не переливался через край. – Ты вот моложе, ее возраста, о чем-то с ней говоришь, что-то, значит, ее интересует, но что?

В последних его словах послышалась беспомощность. Он сидел вполоборота ко мне и ждал.

А я не знал – что ответить. Я не вполне был уверен, что это серьезно; театральность часто мешала его искренности. Да и что я мог рассказать? О чем мы с Салли говорим? О том, как я ною, жалуюсь на то, что мир принадлежит таким, как Браун? О моей глупой страсти к недоступной девушке – о да, я это тоже включил в мою исповедь Салли. О том, наконец, как ее глаза наполняются слезами, когда она слушает мои жалобы и морщится как от боли от моего сарказма? Нет, рассказать отцу все это было бы то же, что заговорить с ним по-гречески.

Все эти соображения приводили к все большему сумбуру. Поэтому я ответил неопределенно:

– Мы говорим о жизни.

– О жизни? – удивился отец.

Но я больше не мог поддерживать этот нелепый разговор. Я поднялся.

– Пойду спать, – сказал я.

– Так сейчас половина десятого!

– Я устал.

– Ладно, посиди еще! – Он с силой потянул меня за рукав. Я уселся.

– Я в последнее время болею… – начал он.

– Знаю. Тебе следует меньше пить.

– Об этом в другой раз. Сейчас я только хочу повторить мое предложение: переходи работать к нам!