Первые несколько недель я ревела целыми днями. Воспоминания атаковали меня со всех сторон, каждая мелочь вызывала слезы. Но постепенно пришло сонное отупение. Я научилась не думать.

Сутками сижу у телевизора, "прыгая" с канала на канал, и словно сплю наяву…

— Полин, к тебе Маша пришла, — просунула мама голову в дверь.

"Господи, только не это!" — подумала я. Что я сейчас могу сказать этой счастливой, влюбленной дурочке? Но мама смотрела так испуганно, щуря близорукие глаза, что мне стало жалко ее. Если я откажусь увидеться с Машкой, она станет волноваться еще сильнее.

— Ма-аш, заходи! — крикнула я, и тут же из-за маминой спины показалось загорелое лицо.

— Поль, я на минуточку! — сказала подруга, входя.

От нее веяло летом и вкусно пахло земляникой, к воздушному белому сарафану очень подходила плетеная сумочка, напоминающая лукошко для грибов. Мама уже сообщила Маше, что я рассталась с парнем, и сейчас, со страхом ожидая соболезнований, я молча смотрела на подругу, мысленно заклиная ее не трогать больную тему. Маша спокойно выдержала мой взгляд. Она села рядом со мной у письменного стола и вытащила из сумочки-лукошка розовую папку.

— Я тебе принесла кое-что, — сказала она, раскрывая папку и вынимая оттуда аккуратно скрепленные листки. — Вот, скачала из Интернета. Почитай…

Я взяла листочки. "Расставание и работа горя" — значилось в заголовке. Еще месяц назад я отбросила бы от себя эти бумажки, потому что меня пугало все, что связано со словами "расставание", "горе". Но мне больше нечего было бояться: все уже случилось.

— Спасибо, почитаю, — прохрипела я, и подруга тут же поднялась.

— Я пойду, Полин… — Маша подошла к двери. — Но ты знай, что я у тебя есть. Я эту статью читала и понимаю: сейчас тебе не до меня… — она опустила глаза, и я увидела, как напряглись ее пальцы, сжимающие ручку плетеной сумочки. — И все равно ты помни, что я с тобой…

— Маш, спасибо! — выдавила я из себя, сдерживаясь, чтобы не заплакать.

— Все, пока! — заторопилась Маша и скрылась за дверью.

Я схватила статью. То, о чем писал неизвестный мне психолог, было знакомо до боли. Оказывается, когда у человека случается горе, сначала он отрицает случившееся. Так было со мной: временами накатывало чувство, что ничего страшного не произошло, я ошиблась, и скоро Саймон найдет меня… Я каждый раз вздрагивала, когда звонил мобильный: а вдруг это он? Потом наступает фаза острого горя, когда каждая мелочь вызывает слезы, когда не можешь спать, а сердце днем и ночью жжет огнем. А через некоторое время приходит отупение. В статье очень хорошо было написано: от всего мира тебя как будто отделяет невидимая оболочка. Ты в капсуле, куда не проникают солнечный свет, эмоции, события. Мир сам по себе, а ты сам по себе. Именно это я и ощущала. Мне хотелось узнать — будет ли конец мучениям? Но однозначного ответа в статье не было. Там только говорилось, что подобное состояние может длиться около года. И единственное, чем можно облегчить его хотя бы отчасти, — это попытаться отвлечься на проблемы других людей и на какую-то деятельность.

— Полина, ты что-нибудь решила насчет работы? — раздался из-за двери голос мамы. Она уже не первый день уговаривала меня устроиться в больницу, чтобы я "не кисла дома".

— Мам, я уже сказала — не хочу! — раздраженно крикнула я.

— А что тогда? — она тут же вбежала в комнату и встала передо мной, воинственно подбоченясь. — Сидеть перед телевизором целыми днями?

— А в больнице, что я буду делать?

— Наберешься там этой своей психологической практики…

— Вынося горшки? — простонала я.

— В том, чтобы помогать людям, нет ничего зазорного! — произнесла мама свою излюбленную фразу.

— Я уж лучше пойду работать волонтером! — высказалась я, лишь бы что-то возразить. Мой запал спорить быстро сходил на нет. Это раньше наши перепалки длились часами, теперь я все чаще жалела маму. Мне стало казаться, что я старше ее. Вот и сейчас, глядя, как она стоит, вся растрепанная, посреди комнаты, по-детски уперев руки в боки, я ощутила острое сочувствие к ней.

— Волонтером? А ведь правда, Полиночка! Сейчас многие этим занимаются… — задумчиво проговорила она. — Подожди минуточку… — она вдруг побежала на кухню.

Через минуту мама вернулась с газетой в руках:

— Вот, посмотри-ка, здесь приглашают всех желающих помогать больным детям! Девушка какая-то организовала фонд помощи больным раком… — она протянула мне измятый листок. Синей ручкой на нем была отмечена маленькая заметка под названием: "Помоги им сегодня, потому что завтра будет поздно!"

— Давай уж… — проворчала я.

Когда мама ушла, я несколько раз перечитала статью. Все это здорово — помогать больным детям и прочее, но я не могла заставить себя позвонить куда-то, разговаривать с кем-то. А потом придется выйти из дома, видеть людей, влюбленные парочки на лавочках… Нет! Ни за что! Я отбросила от себя газету и вновь включила телевизор…

И все-таки, когда закончился отпуск, мама уехала в Бетту немного успокоенная. Я обещала ей, что обязательно позвоню этой Лизе, набирающей волонтеров.

""Скитлз" — не кисни! На радуге зависни!"… Прошло две недели, но я так никуда и не позвонила. Я ничего не ждала и ни на что не надеялась. Отчаяние, нахлынувшее на меня, напоминало холодное ночное море. Мне казалось, что я плыву к берегу в ледяной воде, но стоит ценой неимоверных усилий приблизиться хотя бы на метр к земле, как огромная волна накатывает и отбрасывает меня назад.