Я схватил ключи от «нюанса» и вылетел на улицу.

Если вы не знакомы с Букингемским дворцом, возможно, сейчас хорошая возможность рассмотреть его бальную залу. Она расположена в западном крыле и занимает площадь приблизительно равную Тандер-Спиту: четыре акра. Хотел бы я посмотреть на Гавсов и Биттсов, Пух-Торфов, и Малви, и Болоттсов, когда бы они увидели, как я подъезжаю к грандиозным воротам в красивом кэбе! И вхожу в арочные галереи под руку с мисс Фиалкой Скрэби! Но потом, когда лакей забрал наши плащи и провел нас в банкетную залу, я внезапно подумал, что бы сказал Пастор Фелпс. При мысли о нем меня бросило в холодную дрожь. Прилетел ли Иаред уже в Фишфорт, размышлял я, принимая бокал охлажденного шампанского и необычную конфету, тут же повергшую Милдред в конвульсии. Быть может, Пастор Фелпс в эту минуту читает мое письмо, рассуждал я, когда мисс Скрэби, облаченная в огромное меренговое суфле платья, сидевшего на ней так естественно, будто оно из нее произрастало – словно крылья бабочки, – схватила мою руку (О, радость!), поймала меня в волшебный беспорядок своих юбок (О, снова радость!) и унесла по направлению к буфету.

Буду ли я когда-нибудь иметь счастье называть ее Фиалкой?

Я изумленно смотрел на проносящуюся мимо обстановку, волочась в Фиалкином кильватере и думая: что за сказочный зверь человек! Разве бывают канделябры изысканнее! Разве бывают портьеры из бархата краснее, тяжелее и сильнее затянуты шелковыми золотыми шнурами! Разве бывают вечерние платья объемнее, невероятнее или очаровательнее!

– Смотрите, – прошептала мне в ухо мисс Скрэби. – Вон там! Королевская Бегемотица!

И я увидел ее возле кадки с пальмой – саму Королеву Викторию, низенькую мадам, не выше меня, в черном наряде вдовы, обиженно корчит толстое лицо, окружена раболепствующими придворными и воздыхателями – среди коих неожиданно оказался доктор Скрэби, неуклюже проталкивающийся вперед.

– Старый лицемер, – пробормотала моя возлюбленная, наблюдая, как отец отвешивает сложный и опасно низкий поклон и разгибается, дабы поцеловать затянутую в черную перчатку руку монарха. – Посмотрите. – Фиалка махнула в сторону стола с закусками. – Кабийо превзошел себя! – произнесла она с гордостью и легкой грустью.

Перед нами на белой скатерти стола, протянувшегося через всю бальную залу, раскинулось великолепное, сверкающее одеяло яств; гости, вооружившись фарфоровыми тарелками, наворачивали бледных угрей в желе, сияющие креветки, охлажденный черепаховый суп из громадных супниц, розовую пасту из лоханей, тарталетки с кусочками странно пахнущего мяса, горы рахат-лукума и прочих экзотических bonbons; [138] вокруг слонялись официанты с огромными блюдами устриц, украшенными дольками лимона и лайма, с гигантскими подносами бланманже и нуги, увенчанной шоколадным кремом. На небольшом возвышении стояло грандиозное белое желе, политое ароматным соусом из клубники, в окружении блюдечек с лакричными конфетами и шербетом. Под ним на полу виднелась эмалированная ванночка с фруктовым салатом, и официант раскладывал по тарелочкам клубнику, дыню, ежевику и – у меня слюнки потекли, когда я заметил первый кусочек, – бананы и украшал их тертым шоколадом и завитками сливок.

Впечатляюще.

Настолько впечатляюще, что мисс Скрэби внезапно бросила меня и ринулась поздравлять шеф-повара.

– Мсье Кабийо! – закричала она, несясь головой вперед в раскрытые объятия пузатого человечка в высоком белом колпаке.

– Ma petite ch'erie! Ma petite Violette! – воскликнул Кабийо, прижимая мисс Скрэби к груди.

О, как это прекрасно – воссоединиться с тем, кого любишь! Чего бы я только не отдал, чтобы меня так обнял мой дорогой Пастор Фелпс!

Оглушенный внезапной тоской, я отвел взгляд от развернувшейся передо мной трогательной сцены. Впрочем, это было ошибкой: когда я после минутного созерцания своих туфель наконец поднял глаза – мисс Скрэби и шеф-повар уже исчезли в толпе. Внезапная потеря Фиалки ввергла меня в ужасное одиночество и беспокойство. По случаю сегодняшнего праздника мне пришлось облачиться в старый поношенный костюм доктора Скрэби; наряд оказался слишком велик и, благодаря приложенным из лучших побуждений, однако совершенно бесполезным усилиям некоей миссис Джиггере, висел на мне так, что мисс Скрэби вряд ли находила его очаровательным.

– Стойте, где стоите, – распорядился таксидермист, внезапно материализовавшись рядом и с силой схватив меня за руку. – Не двигайтесь. Я хочу найти мистера Дарвина и привести его сюда, чтобы мы рассказали ему о вашем происхождении. – К груди он прижимал «Новую теорию эволюции», с нетерпением оглядывая залу в поисках великого человека. – Мой дорогой юный экземпляр, – прохрипел он, все также крепко впиваясь пальцами в мою руку, – должен признаться: я вас почти полюбил.

Экземпляр? Я почувствовал себя глупо и неловко – словно упускаю из вида какой-то важный факт.

– Стойте здесь, у колонны, – еще раз приказал Скрэби – на этот раз намного резче. – Не отходите ни на дюйм, черт возьми.

И я послушно остался стоять, размышляя о том, как резко стал «экземпляром» и о неминуемой встрече с мистером Дарвином, человеком, которого Пастор Фелпс обвинял в упадке самого христианства. Короче, с мужчиной, ответственным за море страданий.

Надеюсь, он не будет ожидать от меня благодарности за все те беды, в которые меня низринул, подумал я, когда оркестр ударил вальс.

Из колонок центра досуга гремело какое-то старое дерьмовое техно. Народу – не протолкнуться. Оводдсы, Пух-Торфы, Малви, Биттсы. Харкурт со своею злющей филиппинкой под руку схватил меня за локоть и всучил кружку пенящегося пива:

– На, проглоти, – сказал он.

Вдоль стен виднелись пластиковые столы, заваленные вычурными салфетками и бумажными тарелками с жареными сосисками на палочках, разнообразными соусами, головками сыра и горой пицц. Сзади размораживалось несколько фруктовых тортов со взбитыми сливками и меренгами. Потягивая пиво, я рыскал взглядом по залу, ища Гоуви. Я предусмотрительно остановился по дороге у банкомата, и теперь у меня в кармане лежала сотня евриков – выкупить обезьяну. Впрочем, я дам и больше, если он попросит. Если понадобится, перерасходую кредит. Думаю, можно выложить до тысячи, не вызывая подозрений. Все-таки фамильная реликвия.