Шрифт:
– Как почему? – удивилась Елизавета Ивановна. – И почему ты спрашиваешь? Разве это тебя касается?
– А разве я могу спрашивать только о том, что касается меня? – спросила Марина. – А если касается товарища?..
Она стояла перед директором прямая, напряженная, готовая выдержать все что угодно.
Но Марина тут же смутилась, покраснела, и у нее показались слезы. Она старалась их удержать, кусала губы, а слезы – предатели! – не слушались и потекли по щекам.
– Это еще что такое? – строго спросила Елизавета Ивановна. – Что за сантименты?
Марина вскинула на нее глаза и, круто повернувшись, выскочила из кабинета так же быстро, как и влетела.
– Марина! Вернись! – крикнула вслед ей Елизавета Ивановна, но Марина не вернулась и ушла – тоже совсем необычный, порождающий тревогу поступок.
Но главное, пожалуй, чего опасалась Елизавета Ивановна, было не столько состояние школы, которое пока не было сколько-нибудь угрожающим, сколько своя репутация. Вот только вчера она была в роно, и там, на совещании директоров, ее упомянули уже совсем в другом плане, Недавно в школе была иностранная делегация. Члены делегации только улыбались и жали руки, зато сопровождавшие их товарищи из гороно и, кажется, даже из министерства указали на ряд недостатков, о которых вчера и шла речь. Елизавета Ивановна пробовала оправдаться – сослаться на то, что мальчики принесли в школу новое, беспокойное начало, но заведующий роно сказал, что мальчики пришли во все школы, однако там дела идут значительно лучше, а «беспокойное начало» нужно вводить в рамки.
Елизавета Ивановна и за ночь не сумела пережить полученную вчера обиду и в школу пришла взволнованная; привыкшая к похвалам, она впервые, кажется, перенесла такой позор, и все из-за каких-то распоясавшихся мальчишек, вроде «трех мушкетеров». А что с ними сделаешь? Вот разбили их троицу, а на переменах они все равно вместе и все, кажется, что-то замышляют или забьются в уборную и курят там от звонка до звонка и вообще ничего не хотят признавать.
Или случай с доской Почета – с исчезновением с нее портрета Люси, старшей пионервожатой. Как? Почему? Это так и осталось неизвестным. А «мушкетеры» смотрят в глаза и смеются, а потом обнимутся и пойдут по коридорам:
Есть мушкетеры!Есть мушкетеры!Есть мушкетеры!Есть!В таком настроении Елизавета Ивановна вошла в свой кабинет, усаживаясь, сердито двинула креслом, переложила лежавшие на столе книги с одного места на другое и принялась разбирать почту. И там среди прочего она обнаружила открытку: такого-то числа, таким-то отделением милиции «был задержан ученик вашей школы Шелестов Антон за недостойное поведение и дебош в общественном месте. Сообщается для принятия соответствующих мер»…
– Шелестов? – Елизавета Ивановна с силою нажила кнопку звонка.
– Пчелинцеву ко мне! – скомандовала она, когда в приоткрывшуюся дверь заглянула секретарша.
Прасковья Петровна пришла на следующей же перемене, но пришла не сразу и явно торопилась – перемена была короткая. Поэтому Елизавета Ивановна не успела излить перед ней все свое возмущение и только, подавая открытку, кивнула:
– Полюбуйтесь!
Прасковья Петровна прочитала, покачала головой и так же коротко сказала:
– Займусь!
Но заняться этим она не успела: прозвенел звонок, и Прасковья Петровна пошла на урок.
А во время урока к директору зашла старшая пионервожатая. Она была редактором школьной радиогазеты, и Елизавета Ивановна сказала ей:
– Вот вы все ноете: материала нет. А вот вам! – и подала ей все ту же открытку.
Пионервожатая прочитала и всплеснула руками.
– Ужас какой! Елизавета Ивановна! Да разве это у нас раньше было?
– Теперь опять в роно склонять по всем падежам будут! – сокрушалась Елизавета Ивановна.
– И опять Шелестов! – добавила Люся.
– А кому ж еще?.. Ну-ка, разделайте его! Чтоб никому повадно не было! Я такого безобразия в своей школе не потерплю!
И Люся этого терпеть не хотела. Возмущенная происшествием со своим портретом, она искала виновников и упорно натыкалась на насмешливые глаза Шелестова и двух его друзей. Поэтому она со всей готовностью отозвалась на предложение директора, и на большой перемене по всем этажам школы прогремело по радио сообщение о позорном поступке ученика девятого «Б» класса Антона Шелестова. И как только оно прогремело, в кабинет директора прибежала взволнованная Прасковья Петровна.
– Что это такое, Елизавета Ивановна? Что это значит?
– А что?
В холодном спокойствии директора только привычное ухо могло уловить глухой гнев, и Прасковья Петровна, еще более возмущенная и холодом этим, и деланным безразличием, разгорячилась.
– Как же без меня делаются такие сообщения?
– А с каких это пор мы должны согласовывать с учителями работу редколлегии?
– Елизавета Ивановна! Я вас не понимаю! Я не просто учитель. Я – классный руководитель! И потом: должны, не должны… Это – формально! Мы – педагоги! А Шелестов мой ученик, и вы поручили мне заняться этим делом. А теперь… Мне нужно было поговорить с ним, с матерью, вообще разобраться, подготовить актив, и вдруг… Теперь мне все испортили!