К теме Гештальта и Дзена обратились многие газеты. Мне кажется, что наиболее значительно сходство представлено приглашением отказаться от концептуального мышления, спонтанностью, характерно твердым, жестким образом поведения учителя/терапевта.

Однако еще больше, чем с хинайаной и Дзеном, параллелей у Гештальта с тантрическим буддизмом, называемым также ваджрайана, или «алмазным путем». Несмотря на сходство между випассанои и упражнением континуума осознанности, эта ранняя хинайанная форма буддизма отличается от Гештальта тем, что ей свойственна суровость, контрастирующая в целом с гедонистическими терапиями. Если в хинайане особое внимание придается дисциплинированности, то в Гештальте поощряется спонтанность и экспрессия импульсов. Хотя в Дзене также высоко расценивается спонтанность, но еще большее значение она имеет в тантрическом буддизме, где вдобавок большой упор делается на «трансформации энергии»: трансмутации страстной и патологической мотивации, характерной для затемненного сознания, в различные качества озарения (символизируемые Дхайани Буддами и соответствующими цветами). В данном процессе трансформации используются упражнения визуализации, в которых наиболее значительный аспект является не непосредственно визуальным представлением, а вызыванием ментальных качеств и актом воображаемого наделения себя ими. Хотя в Гештальте и нет богов и архетипов, но зато есть образы видений, субличности, язык тела; в этом отношения Гештальта и тантрического буддизма сходны с интерпретацией религиозных символов в каббалистической традиции и интерпретацией символов видений, разработанной Фрейдом.

Возможно, что Фрейд (как полагает Дэвид Бакан, намекая на определенную литературу в библиотеке Фрейда) находился под влиянием хассидских идей, а идентификация с символическим материалом Фритца Перлса пришла вовсе не с востока, а, как известно, из театра, в особенности из общения в годы ученичества с Максом Рейнхардом.

Существует менее известное, но более продвинутое учение в буддизме, в котором мы находим параллели с Гештальтом,- это Дзогс- чен, или Aти-Йога, о котором на западе стали говорить и писать лишь недавно; это учение покоится на двух столпах - внимании и естественности. Практикующий может прийти к Ати-йоге через опыт предшествующих «носителей» или йана, что составляет гуруйога и вводную практику. Можно сказать, что в целом это основано на внутренней отработке внимания и познании совершенства. Это соответствует гештальтной ситуации, где ощущение недостаточности рассматривается как наследие («незавершенное дело») прошлого, и пациенту предлагается обратиться от незаконченности, связанной с мышлением (воспоминания и предвкушения), к возможности обрести завершенность даже в болезненных ситуациях, которые переживаются осознанно и со здоровым отношением.

Значительность параллелей Гештальта с буддизмом отражается во взаимоотношениях Гештальта с другими традициями роста. Можно сказать, что Гештальт - это криптобуддизм, точно также Гштальт - это и крипто-таоизм. Фритц был образцом и практиком таоизма, вероятно, потому, что это было главным элементом его родства с Эзаленом (наверное, наиболее значительной неотаоист-ской миникультурой в Америке). Так случилось, что в Эзалене в самом начале (когда и мы с Фритцем были там) жил Джиа-Фу-Фенг, приехавший из Китая, чье присутствие способствовало распространению таоизма в атмосфере нашей общины, жившей среди лужаек, рощ у моря. Часто его каллиграфия украшала стены, его силуэт можно было увидеть где-нибудь неподалеку, когда вместе со студентами он занимался Тай Чи. Яркой искрой этого раннего Эзалена, без которой не было бы его расцвета, был Алан Уаттс, столько сделавший для распространения Дзена, но всей душой преданный таоизму, о чем свидетельствуют его книги и лекции.

Дух таоизма в Гештальте очень силен. Таоизм говорит о«Тао небес» и «Тао человека», о «Тао вещей» и «Тао индивидуальности». «Тао индивидуальности», глубокая и умудренная спонтанность за пределами программируемой воли сознательного эго, не отличимо от идеала Гештальта. Гештальт таоистичен своей естественностью («естество» - так часто передается слово «тао»): это духовность, объемлющая не только актуальность и конкретность, но и само тело в частности, и сферу инстинктов.

Говоря о созвучии Гештальта с буддизмом и таоизмом, нельзя не отметить его родство с суфизмом, в особенности с той его формой, которая названа Четвертым Путем.

Исключительным было влияние на мою жизнь Гюрджиева и его школы, было время, когда я мечтал о встрече со вторым Гюрджиевым. Приехав в Калифорнию, я жил надеждой, что могу повстречать человека такой эрудиции и мастерства. Я бы сказал, что человеком, более всего напоминающим Гюрджиева, был Перлс. Не знаю, что вы можете знать о русском Сократе, ставшем известным незадолго до русской революции и эммигрировавшем в Турцию, а затем во Францию. Он работал со вниманием и с тем, что он называл «страданием сознания», он никогда не избегал трудностей и принимал страдания, вызванные ростом. Перлс был не только защитником «секрета осознания», но, так сказать, психологическим хирургом. Его терапевтический успех основывался в значительной мере на приглашении не избегать б^оли, причиняемой его собственной мощной конфронтацией. Интересно, что ключевым словом языка Гюрджиева являлась «работа». Обученные в его традициях говорят о себе просто: «Я на работе». Это слово является ключевым и в лексиконе Перлса, типичным его приглашением к терапевтическому процессу в группе было: «Кто хочет поработать?» Через него это слово стало обычным для руководителей группы.

Перлс был крипто-буддистом, крипто-таоистом и крипто-суфистом, но нельзя не заметить, что в нем было много и от хассидского раввина. Он определенно был, подобно Хассидиму, воплощением joie de vivre, радости ментального здоровья, не только фрейдистской «взрослости» или серьезной возмужалости человека, который больше уже не ребенок, но и интеграции детского и спонтанного. Звеном, связующим хассидизм с Перлсом, был, конечно же, Бабер, с которым у Фритца внутренне, если не внешне, было много общего. Бабер погружен был в следование хассидским традициям и выражал себя в литературе, Перлс же находил самовыражение в действии, но у обоих был особый дар в своем деле, в философии и терапии собственно, дар, который можно назвать пророческим.

Именно в Баберовском «Я и Ты» и других его работах мы находим сходство с Перлсом. То было время, когда Бабер, известный как образец хассидизма, отходит от хассид-ской формы выражения и позволяет себе даже усомниться в существовании Бога. В это время Бабер становится, не переставая быть глубоко религиозным, антимистиком, этим он прекращает интересоваться любым проявлением божественного через внутренний мир, отделяет религиозность от человеческих контактов. И Перлс, подобно Бабе-ру, был пророком контакта - мне кажется, слово «пророк» здесь как нельзя более подходит (хотя мы и не найдем в его работах баберовской риторики освобождения), поскольку по воздействию он был одним из самых мощных проповедников изменения в дни кризиса гуманистической психологии и «революции сознания». Можно также назвать его пророком «здесь-и-теперь», лично воздействующим на подход людей к жизни сначала в Калифорнии, а затем в ширящемся «Движении Человеческого Потенциала».

Подход Перлса и Бабера можно назвать одним словом - «присутствие», баберовское отражение присутствия могло бы вдохновить любого Гештальтиста, поскольку Гештальт считает, что терапевтическое действие основывается на присутствии больше, чем на технике. У Бабера слово «присутствие» несет в себе значение любящего присутствия, т.е. заботящегося присутствия; в Гештальте это слово культивируется скорее как предмет внимания в настоящем - внимания к себе, внимания к другому, изна-чальности в столкновении Я - Ты. Можно сказать, что баберовская формула идеального отношения vis-a-vis с другим - это присутствие и забота, тогда как кредо Перлса - присутствие и аутентичность (даже если эта аутентичность влечет признание чьих-то ограничений в заботе и выражении гнева).