– Не понимаю, как такое можно читать… А ты читала Карла Маркса? Или Ницше? Вот действительно интересное чтение. Они оба создали глубочайшие интереснейшие философские теории. Это потом интерпретаторы все вульгаризировали, что Ленин, что Гитлер. Не согласна?

– Мы изучали Маркса в университете детально, три года подряд. Он великий философ. Когда я писала монографию о теориях развития, я поняла, сколько структурных элементов все западные теории позаимствовали у Маркса. Включая тех авторов, которые не признавали марксизм. Удивительно.

– Д-да, возможно. А Ницше? Разве не гениально это противопоставление: человек и недочеловек с философской точки зрения? Что из этого сделали нацисты, это совершенно иное. Он-то не это имел в виду, понимаешь?

– А что он имел в виду? – спросила Анна, все больше забавляясь этой «маленькой светской беседой» за чашкой кофе.

– Ну как что… Ницше же не был фашистом.

– Совершенно верно.

– Ну а Гитлер просто использовал его теорию.

– Тоже не поспоришь. Ну и?..

– Вот видишь! А недавно я перечитывала Кафку. Там про обезьяну, которая пьет, ест, даже бреется как человек, курит сигару. И такой философский смысл. Тема подлинности и имитации. Действительно, где граница? И пока она не найдена, в чем отличие человека от обезьяны?

Анна не хотела делать поспешных выводов, но все это было, по меньшей мере, очень необычно. Женщине под шестьдесят, одета как хиппи, а с головой-то у нее как, все в норме? Как будто застряла в студенческой поре своего поколения. И Томас со своей покровительственой манерой, тщательно отобранными словами и интонациями, создающими дистанцию между ним и собеседником. Это не английский снобизм, который открыто (хоть и через подтексты и интонации) указывает тебе на твое место. Это искренняя отдаленность от людей человека, которому прочие интересны, и он пытается их понять, но когда многое все же ускользает, он это приписывает не ограниченности своего понимания, а неумению этих простых людей ясно выразить свою мысль. Что с них взять, раз они такие родились?

– У него есть приставка «фон»? – спросила Анна Хельмута в машине.

– Не думаю, но он из семьи дипломатов. Родился в Париже, свободно говорит по-французски. А его английский каков, а?

– Согласна. У него есть класс, и он умен. Но я инстинктивно не доверяю людям с физическими дефектами, особенно с дефектами речи. Обычно это означает сильные и очень нехорошие комплексы. А что он сейчас делает?

– На пенсии. У него была блестящая карьера, чему, конечно, отец в юности сильно помог. Ну и продвигался Томас очень быстро. Просто звезда. И стал во главе одного из ведущих учреждений Евросоюза. Он великолепный тактик и очень искушенный политик, но ему всегда не хватало стратегического видения… Я много раз его предостерегал от простых решений, но он вляпался в один гадкий скандал… Ну, подробнее не хочу говорить. И ты права, Томас очень отдален от людей, не в состоянии их понять и не стремится к этому.

– И что, теперь он при Инессе подай-прими, что ли?

– Ты не справедлива к ней. Она втянула его в интересный круг. Наверное, ей не следовало так при первой встрече приставать к тебе с Марксом и Ницше, но это ее подлинное увлечение. Кстати, мы в пятницу приглашены к ним. Познакомишься с Герхардом. Очень странный человек. А Инесса очень сложный человек. Но ее жизнь с Герхардом непроста, и я ей очень сочувствую.

– Дурацкий, наверное, вопрос, но почему она тогда живет с Герхардом, а не с Томасом? И что Томасу в нынешнем раскладе?

– Не пытайся понять. Жизнь – сложная вещь. Принимай людей такими, какие они есть. Они славные, и у нас многолетние отношения. Сама увидишь.

На следующий день они с Томасом отправились на яхте по Ванзее. Яхта была крошечной, с одной каютой, где можно было лишь переночевать и нельзя встать в полный рост. Но все детали палубы, скамейки были ручной работы и в отменном состоянии, блестели и сверкали. «Зеленая красавица» – было написано на борту, и яхта в самом деле была темно-зеленой и, правда, красавицей. День был под стать – августовское солнце на нежно-голубом небе среди светлых облаков, белоснежные паруса лодок и белые чайки на воде.

– Распустить парус? – спросил Хельмут.

Анна услышала и подняла голову. Единственная среди всех яхт на озере, их «Зеленая красавица» шла не под белыми, а под алыми парусами. Чудеса продолжались.

– У нас есть такая повесть «Алые паруса», написана в начале двадцатого века, считается квинтэссенцией, символом романтизма. Это сказка о девочке, которая росла с мечтой о принце. Он должен был обязательно приплыть к ней на корабле с алыми парусами. Так ей сказал встреченный однажды старик – собиратель легенд. Вся деревня смеялась, считая ее сумасшедшей…

Анна рассказала историю Ассоль, мужчины слушали с вежливым интересом.

– Понимаешь, Хельмут? «Алые паруса» – это у нас устойчивое словосочетание, которое не надо объяснять. Это и символ романтизма, и мечта о несбыточном, и подтекст, что никогда нельзя отказываться от мечты…

– Прелестная история. Смотри туда, левее. Это знаменитый Глиникский мост – Glienicker Br"ucke, граница между Западным Берлином и Потсдамом, частью Восточной Германии. Это символ холодной войны. На нем с русскими обменивали шпионов.