В камышовых зарослях обнаружили три полузатопленные лодки. Стали было вычерпывать из них воду, но у тех оказались проломленными днища.

Времени терять было нельзя. Момент внезапности в тактике Александра всегда играл решающую роль. Он приказал собрать все, сколько было в наличии, шкуры животных и сшить из них большие мешки. Древние финикийцы для переправы через реки использовали бурдюки, надутые воздухом. Кожаный мешок воздухом не накачаешь, но сухой травой его набить можно.

Шкур и кожи удалось собрать не так — то много. И царь повелел забить ослабевших коней, верблюдов, чтобы использовать их шкуры.

Пока одни туго набивали сухой травой мешки, другие вязали в снопы сухой камыш и сооружали плоты. Самонадеянные гетайры и гипотоксоты [67] готовились пуститься через реку вплавь, держась за холку лошади. Для верности они приторачивали с двух сторон к седлу по снопу сухих камышей, благодаря которым лошадь будет держаться на плаву, как на поплавках. Александр, расхаживающий среди занятых делом воинов, похвалил их за смекалку.

Наконец все было готово к переправе.

Теперь самое главное, если не сказать все, зависело от пловцов, от тех, кто в воде себя чувствует, как рыба. Таких, к счастью, немало среди гоплитов, бравших уроки в палестре, школе физического воспитания, где происходили гимнастические соревнования. Не всякий может стать гоплитом, для этого нужно быть отлично тренированным.

Десятка два пловцов разделись, обвязались веревками. Однако плыть на чужой берег без оружия было крайне рискованно. У каждого из них на поясе висел кинжал. Вот они вошли в воду и, призвав себе на помощь греческих богов, поплыли. Те, кому суждено достигнуть того берега, затем будут по трое-четверо перетягивать за веревку на свою сторону плот, разгружать; после чего плот возвратят, натянув веревку, обратно, чтобы снова загрузить.

Александр, заслонясь рукой от солнца, не спускал глаз с достигших уже середины реки пловцов. Затаив дыхание следили за ними и показывали пальцами столпившиеся вдоль длинного берега воины. Несколько голых по пояс гоплитов, которым было даже некогда утереть пот, стоя по колено в воде, разматывали веревку, отпускали ее, извивающуюся в воде, как змея, и исчезающую в мутной глубине. По мере того как разматывалась веревка, можно было судить, насколько далеко уплыл пловец. Они все более удалялись, их головы то возникали черной точкой на гребне волны, то исчезали. Они уже почти достигли противоположного берега. Вдруг один из мотков перестал разматываться, веревку повело в сторону, унося течением. Гоплит, державший ее, что-то прокричал с тревогой в голосе товарищам и стал быстро тянуть веревку обратно перехватывая ее руками. На помощь ему бросились еще двое…

А тут исторг громкие ругательства еще один гоплит, его веревка тоже перестала разматываться…

Наконец вытащили первого пловца. У него из шеи, пронзенной насквозь, торчала стрела.

Остальные пловцы все же достигли берега. Выскочив на сушу, они прыгали от радости, вскидывали над головой кулаки и издавали боевой клич.

И вот наконец двинулись в путь, покачиваясь на волнах, плоты. На них были сложены кучей щиты, мечи, латы, а поверх располагались по три-четыре воина с сариссами [68] в руках, заменявшими им шесты, которые давали возможность там, где помельче, упираться о дно, не давая течению относить в сторону, и избегать воронок.

Однако Окс выказывал норов, раскачивал плоты, пытался опрокинуть. У плота, на который погрузили катапульту, оборвалась, раскиснув в воде, веревка. Плот подхватило течением, завертело на водоворотах. Оказавшиеся на нем воины размахивали руками и что-то кричали стоящим на берегу. Вдруг плот распался, и катапульта плюхнулась в воду, вздыбив каскад брызг. Теперь на том месте лишь чернели две точки с маковое зернышко. Это виднелись головы барахтающихся воинов. С берега им кричали, но голоса сливались в общий гвалт, и трудно было что-либо разобрать.

— Наискосок плывите, наискосок по течению — у–у!..

Один из воинов, видно, совсем не умел плавать и только шлепал по воде руками, голова его промелькнула среди волн раз, другой и исчезла. А другой, уцепившись за что-то, то ли за бревно, то ли за сноп камыша, хотя и медленно, но приближался к берегу. Двое его товарищей бросились в воду и поплыли ему навстречу. Наверное, и этот утонул бы, не подоспей они к нему вовремя на помощь. Он уже вдоволь нахлебался, когда товарищи, подхватив его под руки, вытащили на берег. Перепуганный насмерть, он все еще прижимал к себе продолговатый предмет с выведенными на нем строчками, которые были составлены из каких-то непонятных знаков; руки его судорожно сомкнулись, и он не в силах был их разнять.

— Ба, да ведь этот мешок сшит из страницы той книги! Где ты ее взял? — спросил один из воинов.

— Когда мы взяли Истахар, сотни таких книг по приказу нашего царя были брошены в костер, — ответил спасенный, стуча зубами.

— Да, помню, более огромных костров мне не доводилось видеть. Но как ты посмел ослушаться царя?

— Кожа ведь была мягкая, телячья. Я сшил себе из нее подушку и набил травой. И вот пригодилась… Наверное, на ней и впрямь священные письмена. Я уже начал прощаться с жизнью, и тут мне показалось, что я сумел их прочесть. «О великий, глядящий из поднебесья, помоги мне, перебрось через пропасть радугу, дабы мне пройти; пошли с ветром паутинку, что крепче аркана, дабы выбраться мне из колодца; пошли хоть несколько капелек дождя, чтоб не засохло мое деревце…» — губы мои шевелились, но я не мог понять, то ли сам шепчу, то ли ветер шумит, то ли вода вокруг журчит. Но течение вдруг подхватило меня и понесло к берегу. Не иначе на этой коже записана молитва, она — то и спасла меня…