Она явилась в узком бордовом жакете и дымчатой ажурной блузе с широкими рукавами, в длинной и широкой юбке с цветами, напоминая бабочку с миниатюрной яркой талией и шёлковыми крыльями, сквозь которые проступали грациозные и хрупкие формы её тела. Она умела одеться и никогда не повторялась. Зачесанная назад чёлка делала её лицо открытым и притягательно насмешливым.

Оставив стол накрытым, повариха покинула их. Они выпили шампанского, однако оно не веселило его и не вызывало даже аппетита. Зато Инина пришла в восторг от великолепных блюд, как ребёнок, жадно набирая себе в тарелке всего. Не клеился у него и разговор, хотя она старательно поддерживала каждое его слово, но, едва ухватившись за сколь-нибудь любопытную тему, он осекался, - всё ему казалось натянутым и глупым и всё раздражало. Даже лицо его не слушалось, превратившись в деревянную маску. Ирина подбадривала его ласковым и лукавым взглядом. В какую-то секунду она пристально задержала его на Сергее, её тонкие брови вздрогнули, с прикрытых губ намеревался сойти назревший вопрос, но вдруг они сжались, взгляд потерял пытливость и обрёл осмысленное хладнокровие. Его раздосадовало, что она так и не задала вопрос, хотя он и боялся: спроси она, что случилось, - что он ответит? Раскроет ей душу и покажет свалку сокрушённых надежд? Или с деревянным лицом ответит: «Всё в порядке. Просто устал», - а сам так и будет сидеть с угрюмой физиономией весь вечер. Ему вдруг стало стыдно за себя, за то. что. Пригласив её на многообещающий вечер. Сам сидел надутый. Это всё равно что продать билеты на весёлое представление, а показать нудятину.

Но Ирина не унывала, она радовалась сама по себе, радовалась блюдам, пробуя каждое по маленькому кусочку, как дюймовочка. И даже непреодолимая сумрачность Сергея веселила её. «Да выброси ты из головы свои неудачи. Мне с тобой хорошо, что бы там ни случилось», - говорил её подбадривающий взгляд.

Её прозорливость служила в то же время её собственной защитной оболочкой, он не мог до конца заглянуть ей в душу – ни тогда, несколько лет назад, ни сейчас, и эта внутренняя односторонняя обнажённость перед ней всколыхнула в нём глухой протест вперемешку с отчаянным влечением к ней, - трудно представить более противоречивое сочетание чувств. В нём разыгралось воображение: оно, как коварный маг, рисовало причудливую смутную картину в разрозненных эпизодах с неисчерпаемым смыслом. То он бежал за тронувшимся поездом, упорно хватаясь за поручни, волоча ноги по земле, потом падал на всей бешенной скорости, превращаясь в изодранный кусок всё ещё живого мяса, но не ощущал физической боли, а лишь жгучий стыд под чьими-то злобными смешками, пока поезд уносил его удачливых соперников. В другом эпизоде он стоял всё на том же перроне перед открытой дверью вагона, но не хотел или не мог войти в него, наблюдая изумлённое лицо Ирины в окне вагона. Потом эти эпизоды соединились непонятным смыслом: он всё также стоял в нерешительности на перроне, а потом вдруг в запоздавшем порыве срывался за уходящим поездом. «Что за чепуха?» - встряхивался он. Вдруг он понял банальную истину своего разорванного полусна: поезд – это его бизнес, жизнь, но пассажиры в нём отвратительны ему, и он не желает продолжать с ними путь, но вдруг видит Ирину в нём. Она не остаётся с ним, она – роскошная женщина и создана для роскошной жизни, и нечего ей делить судьбу с неудачником и слабаком. Вот и весь смысл.

Однако Сергей не был слабым и даже не боялся прослыть слабым. Он побывал в таких переделках, которые счистили с него всю спесь, вымыли в нём всё аморфное, мягкотелое и наивное до самых скальных пластов души. Но его моральные качества и мышление не выродились в хамское скудоумие булыжного рыла и удивительным образом сочетали в себе и остроумную изобретательность, характерную природе насекомых – хрупкой. Но удивительно живучей, - и поразительную волю жизнелюбивого растения, прорастающего сквозь бетон, и вулканическую страсть, какую он испытывал в настоящее время к Ирине. По случаю он мог легко вынуть из себя любую из названных способностей своей натуры, как хороший актёр, имевший в запасе набор личин для соответствующих ролей. Но в обществе Иринины он ощущал, что обусловленная правилами наживы привычка изворачиваться везде и во всём сходит с него, как шкура во время линьки, - и тогда он получал сладкое удовольствие быть самим собой.

Как наивно и опасно может стать болезненное желание быть самим собой, когда ты ещё не знаешь. Кто ты и зачем ты, когда твоё незрелое и заносчивое «я», с которым так неосторожно обращается неопытность, способно натворить достаточно бед, прежде чем наберётся хоть капли разумного. И где та мера ушибов и неудач, которая бы искупалась золотым довеском необходимой мудрости? Сергей, привыкший к риску, опасался сейчас, что вся его затея отдать налаженное дело в чужие руки, дабы вступить на новую землю обетованную без гарантированных перспектив, расценилась бы Ириной как его крайне малодушная уступка. А её мнением он дорожил более остальных. Хотя в силу предосудительности он чурался посвящать в тайну своих дерзких замыслов именно тех, кто ему был близок, кем для него сейчас и была Ирина. Тем более он уже убедился, что ей лучше не доверять тайн. Сомнительно, чтобы близкие дали бы беспристрастную оценку твоим планам, особенно в критических ситуациях. Их связь с твоей судьбой, чрезмерное беспокойство родства равносильны чёрной зависти недругов: если не сокрушат сразу, то уж точно изведут, сглазят ауру твоего мечтательного бытия, которое пусть и лукаво, но без его обманчивых уловок жизнь превращает в физиологический процесс старения.

Но если Ирина – новое дыхание в его жизни – сочтёт его неудачником, он и не подумает доказывать обратное и даже в мыслях не упрекнёт, когда она покинет его. Сергей сейчас более всего подозревал её в честолюбии и опасался, что это помешает ей поверить в него и быть ему преданной. Даже во время встреч, обладая ею, он испытывал сладостное страдание и никогда – приторного вкуса пресыщения, наверное, оттого, что в минуты сладострастия и последующего откровения она не принадлежала ему полностью, оберегая нечто недоступное в тайниках своей души. То, как она неожиданно появилась из паузы небытия после того воровского дельца, заявив, что хочет работать на него, заключало дерзость, а может быть, и какой-то расчёт. Все наводящие вопросы на этот счёт она обстригала с изящной находчивостью, как ловкий садовник подравнивает куст. Было ли это скрытое корыстолюбие или же уловка в виде несуществующей тайны, которой она пыталась завоевать его окончательно? Ведь карьеру она бы могла сделать и без него, будучи моделью, и может, более блестящую, чем сулила её связь с ним. Сергей не мог разглядеть, что именно она таит от него, но уже ощутил, как хрустальная стена её неприступности вдруг оказалась колпаком, пленившим его ревность и страсть к ней.

Он поражался метаморфозам её манер: ещё совсем недавно он считал её или дурой или провокатором после того злосчастного интервью, уверенный, что ошибся в выборе, но вскоре забыл об этом эпизоде, всё чаще обнаруживая в ней подкупающие проницательность, ум и искреннее влечение к нему.

Их отношения далеко ещё не отстоялись, и Сергей хорошо понимал это, но его так распирало от желания, что сегодня среди ночи, находясь с ней в постели, он не удержался от несвоевременного любопытства, а точнее, от непрямого предложения, которое приберегал для более позднего случая.

– Хотела бы ты супружеской жизни… например со мной, - он прибавил как можно больше игривой интонации.

В ответ – отрывистый выдох такой же игривой усмешки и меланхолически плавное движение её тела. Она заложила руку за голову, обнажив выбритую подмышку, холмик её упругой груди поднапрягся, безупречно округлившись, а на его вершине зябко обострился сосок, и всё это соблазнительное зрелище проходило в сиянии луны – покровительницы красоты.

– Ты ведь и сам к этому не готов, - с запозданием резюмировала она певучим и чуть насмешливым голосом.

Несчастье пришло, как ему и положено было прийти, - поначалу с полным отсутствием веры в его реальность. Находясь в офисе, Сергей ответил на звонок сотового телефона, номер которого знали самые близкие знакомые. В трубке прорезалось беспокойное кудахтанье Ольги об исчезновении Александра. Уже прошёл час, как он пропал, и дворовые мальчишки не знали, где он. Сергей не принял её паники всерьёз и недовольно отчитал её. Настоящая тревога началась. Когда к нему позвонила сама Карина спустя четыре часа. Мальчик так и не объявился, хотя уже близился вечер. Никакого сомнения не оставалось, что Александр куда-то исчез. Сообщили в милицию. Приехав домой, Сергей в нервном напряжении ждал вестей и вздрагивал от каждого телефонного звонка, опасаясь самого страшного из того, что могла бы со слезами сообщить Ольга: «Нас зовут на опознание».