Взмокших, кашляющих от пыли морпехов рассаживают вокруг бортов “Томми”, где они под контролем медиков сначала протирают друг друга влажными дезинфицирующими тампонами, а затем тщательно чистят зубы и растворяют щетину гелем для бритья. Корпус серьезно относится к гигиене. Морпех может помереть во славу императора, но никак не от кровавого поноса или болотной лихорадки. Морпеху положено помирать героически, как минимум — от пули, а еще лучше — от прямого попадания мины, чтобы остатки тащить легче было. Памятуя об этом, пристально рассматриваю ногти и ступни своих великовозрастных детишек. В полевых условиях, особенно в тропических джунглях, грязь под ногтями запросто может обернуться изъеденным червями желудком.

Не всем детишкам нравится процедура контроля. Некоторые откровенно ворчат, стараясь избежать унизительной проверки. Мало кому понравится стоять в строю полуголым, когда вокруг вьются дневные кровососы, а здоровенный сержант раздвигает пальцы твоих ног и рассматривает мозоли на пятках. Морские пехотинцы — как злобные цепные собаки, все время норовят соскочить с поводка. Дай только повод. Уж так их воспитали — они самые крутые, самые безбашенные, самые беспощадные. Быть сержантом в морской пехоте — вовсе не то же самое, что в пехотных частях. Тут приходится постоянно доказывать подчиненным, что ты круче и резче, чем они. Что достоин уважения и имеешь достаточно авторитета, чтобы ими командовать. Дисциплина в бою — не одно и то же с дисциплиной в казарме, когда долгие годы службы вырабатывают в человеке непревзойденное искусство взаимоотношений со старшим по званию. Когда малейшие оттенки настроения дают понять, что можно перейти от “господин сержант, сэр” к уважительно-фамильярному “садж”. Или просто — “Ив”. Или даже — “француз”. Такая у меня кличка среди моих волчат.

В этот раз халява проходит не для всех.

— Крамер, твою мать! — ору я в лицо чернявому громиле, — Какого хрена у тебя грязь между пальцами? Убрать!

— Садж, я… — пытаясь придать невозмутимое выражение своей звероподобной роже, начинает Крамер.

Не даю ему договорить. Если в поле слишком часто позволять говорить в строю кому попало, добра не жди. Дисциплина усохнет, как ошметок теста на солнце. Пинаю его в голень ногой, обутой в тяжелый тропический ботинок. Впрочем, сдерживаю удар, чтобы не повредить ему ногу. Добавляю локтем в подбородок.

— Последний, кто у меня забыл слово “сэр”, долго жрал жидкую овсянку, рядовой! Потому как я ему зубы выбил! — ору я в искаженное болью и ненавистью лицо, — Встань в строй, морпех, и приведи себя в порядок! Я хочу, чтобы ты шел под пули как бык на убой — чистым и здоровым! Понятно, рядовой?!

— Понятно… садж… — цедит Крамер.

Уважаю его упрямство. Хороший морпех — тот, кто до конца стоит на своем. Крамер — настоящий упертый ублюдок, законченный сукин сын. Такие не верят ни в бога, ни в черта. Я горжусь, что в моем отделении есть такие псы. Но вида не показываю.

— Вместо завтрака будешь стоять у гальюна и повторять слово “сэр”, пока отделение не закончит набивать желудки. Как понял, рядовой?

— Так точно, садж. Вас понял, — ухмыляется Крамер.

— … Сэр — говорю я тихо, в упор глядя в наглые голубые глаза.

— … сэр… — эхом отзывается Крамер, продолжая издевательски ухмыляться.

Провожу последнюю проверку. Пахнущие дезинфекцией фигуры в вычищенной и должным образом обслуженной броне переминаются с ноги на ногу вдоль заглубленного в землю зеленого борта “Томми”. Ветерок шевелит маскировочную сетку над их головами, играя пятнышками теней на поднятых забралах. Даже на мой искушенный взгляд все в порядке. Тихо говорю Траку:

— Нанеси мастику погуще. Наши все знают, кто ты, а снайперам это знать ни к чему.

— Сделаю, садж, — кивает капрал.

Иду делать доклад лейтенанту. Нахожу его в соседнем, через один от нашего, капонире, сидящего в водительском отсеке, на месте командира машины, и свесившего ноги наружу. Взводный шелестит своей новомодной картой.

— Трюдо, — говорит мне взводный.

— Сэр! — отвечаю я.

— После завтрака выдвигаешься на патрулирование.

— Есть, сэр. У меня двое в охранении.

— Обойдешься без них. В семь ноль-ноль выдвигаешься. Да, захвати с полсотни датчиков слежения. Будешь ставить на маршруте следования.

— Сделаю, сэр.

— Свободен, Трюдо.

Топаю назад, к отделению. Над сетчатыми холмами уже витают аппетитные запахи от саморазогревающихся банок с сухим пайком. Сглатываю слюну. Здоровенный то ли шмель, то ли шершень-переросток бьется мне в лицевую пластину. Отваливается, делает новый заход и вновь идет в атаку, гудя, как крохотный бомбардировщик. Далеко, у самой воды, с грохотом падают сходни грузовой аппарели с очередного транспорта. Сейчас мимо нас снова пойдет техника. Надо успеть перекусить до того, как взвод накроет облако густой красной пыли от проходящей колонны. Перехожу на бег.

Освобожденный от оружия, головной колонны похож на зеленую мельницу, к крыльям которой намертво прикручены виброножи. Его ритмичные движения со стороны кажутся легкими и невесомыми. Головной колонны раз за разом поднимает и с резким “Чох-чох” поочередно опускает руки. “Чох-чох” — так врезаются в стену зелени стальные лезвия. “Чох-чох” — ширится брешь в переплетении лиан и гигантских папоротников. Один за другим бойцы пропадают из вида в глубине сумрачного коридора. Сначала исчезает голова, потом плечи, затем зеленый занавес поглощает спину идущего впереди. “Чох-Чох”. Шаг. Ботинок не находит опоры в пружинящем ковре из травы, сучьев, ползучих растений и корней. “Чох-Чох”. Еще шаг. И еще. Пауза. Глубокий вдох. “Чох-Чох”. Нога глубоко погружается в гниющий мусор. Взгляд влево-вниз-вправо-вверх в поисках снайпера, хищника или мины-ловушки. “Чох-чох”. Шаг. И еще. И еще один. Мутная вода наполняет ямы наших следов. Взгляд вперед, вдоль колонны. “Чох-чох” — клубы потревоженных насекомых окутывают нас, словно дым.