— Раз фонарь… — начал он и вдруг взвизгнул, отшатнулся и замер, прошептав чуть слышно, — это он плачет… Бедненький фонарик!

Прижавшегося к столбу мальчишку, такого же черного и неподвижного, как столб, не отличили бы от фонаря и более ясные, чем у этих ранних прохожих, глаза. Пыляй поднял голову и сострадательный прохожий пришел в себя.

— О чем вы, мальчики, плачете? — пролепетал он.

Пыляй оглянулся недоверчиво. Так как никакого другого мальчика возле не было, он сказал сухо:

— Я тут один.

— Один?

— Конечно, один, — подтвердил его спутник, — у тебя положительно двоится в глазах. И фонарь один и мальчик один, понял?

— Да, понял, — охотно согласился тот и, подумав, спросил ласково: — О чем же ты плачешь, один мальчик?

Пыляй посмотрел на них с презрением, затем соображая, что было бы небольшим грехом воспользоваться участием ошалевших от пьяного угара толстопузиков, зажал рукавом глаза и завыл с новой силой.

— Что ты? О чем ты, скажи нам, один мальчик!

Пыляй пробормотал сквозь слезы:

— Деньги по-о-отерял…

— Какие деньги?

— Хозяин послал в лавку, а я деньги потерял…

— Потерял? Сколько же ты потерял, один мальчик?

— Три рубля! — заревел Пыляй с новым отчаянием и силой.

Прохожие переглянулись.

— Друг, дадим ему три рубля…

— Дадим, друг!

Пыляй, не прерывая рыданий, покосился на них. В руках одного показался кошелек. Мальчишка заголосил, как над покойником. Но едва лишь деньги очутились у него в руках, глаза его высохли с такой быстротой, что добрые люди насторожились:

— Ты не врешь, один мальчик?

Он успокоил их новым залпом рыданий и они, пошатываясь, двинулись дальше. Пыляй еще долго слышал, как бормотал один из них:

— Кажется, я дал ему шесть рублей… Потому что он протянул две руки, негодяй… Но вес равно, господь нас возблагодарит за доброту седмерицею… Шесть раз по семь… Это много, друг…

Он запутался в счете и умолк. Пыляй плюнул им вслед, вытер глаза и пошел прочь.

Это маленькое происшествие, положивши в его карманы немалые деньги, ободрило его. Дне победоносных хитрости за одно утро придали ему вид самоуверенный и независимый. В этот час, храбро заглядывая в рыжую, теплую морду раннего солнышка, ему хотелось только одного — встретиться с девчонкой и еще раз потягаться с ней в силах.

— Я б тебе показал! — все еще обиженно отторбучивая губы, ворчал он, — ты бы узнала…

Он несколько раз хлопнул себя по лбу в наказание за простодушие и доверчивость, впрочем, без особенного гнева: в конце концов было не плохо, что он ушел от ребят, где нужно было курить, пить водку, ругаться, драться и исполнять приказания нанюхивавшегося кокаину Коськи.

То, что было так темно, опасно и жутко ночью, теперь днем, на солнце, в просыпавшейся улице казалось совсем другим. Выжегшиеся в мозгу, оставшиеся на память от пленницы, две палочки с перекладиной, похожие на шалаш радовали, как первое знание, которым хочется ребенку удивить встречного.

Разговаривать беспризорному бродяге было не с кем. Он остановился перед оборванной афишей и с уверенностью опытного грамотея стал рассматривать ее. Две палочки с перекладиной тотчас же выскочили из скучного ряда и стали перед ним, как вкопанные.

Пыляй засмеялся.

Он пошарил глазами в другой строчке и, найдя там такого же уродца, решительно проворчал:

— Может, обойдусь еще и без девчонки! Тоже хитрость, подумаешь. Глаза отвела, сквернавка!

Отпустивши несколько крепких ругательств по адресу предательницы, он с успокоенным сердцем и приливом нового любопытства принялся за рассматривание афиши.

— Что она там еще чертила? — вспоминал он, — какая там еще закорючка из ее имени выходила? Не вспомнить, пожалуй! Ах ты!

Какой-то прохожий с любопытством остановился возле разговаривающего с самим собой оборванца.

— Пьяный что ли ты, мальчишка? С этих-то пор, бесстыдник!

Но глаза оборванца были ясны и светлы. Прохожий утих, спросил:

— Что ты тут бормочешь? Потерял, что ли, что?

— Потерял! — буркнул Пыляй.

— Что потерял-то? — уставился в землю тот с видимой готовностью принять участье в поисках, — где?

— Да не тут, а вот где! — ткнул Пыляй в афишу.

— Что тут?

— Букву потерял!

— Ну? — удивился прохожий, — вот штука! Какую?

— Какую? — протянул Пыляй, повторяя в уме имя, — очень простую — лы называется!

Прохожий искал недолго, ткнул пальцем с величайшей услужливостью:

— Вот!

Пыляй рассмотрел ее, запомнил, представил, с закрытыми глазами, кивнул головой:

— Она самая. Теперь еще одну не найду никак. Какая такая — я — будет?

Охотливый прохожий показал и эту. Пыляй промерил ее, проглотил в уме и чтобы не было уже у прохожего сомнения в том, что он лишь случайно потерял эти буквы, он ткнул в хорошо знакомую и заметил: