Вьюнок слушал молча, с любопытством, но видимо не понимал того, что за словами горело в Пыляе. И Пыляй это заметил, перестал говорить. Только мусоля раскрутившуюся цигарку, прошипел он с тоской и отчаянием:

— А и скушно мне, страсть. Опостылело мне тут: крысы лучше нашего живут. А разве мы не такие же, как те? Все одинакие. Тоже я не виноват, что матка померла, а отец все сжег. И руки себе сжег.

Он гневно сунул в рот цигарку, спросил;

— Спички есть?

Вьюнок швырнул ему спички и промолчал. Пыляй задымил, закашлялся, с бранью выплюнул горчайший яд никотина.

— Курильщик! — прошипел Вьюнок презрительно, — тебе бы булочку с молочком, а не курить!

— А ты-то что очень?

— Ничего.

— То-то и есть.

Они помолчали; привыкнув к дыму, Пыляй докурил поскорее папиросу и с достоинством затоптал окурок.

— Я думаю, что если б тебя взял какой буржуй в дом, да стал булками напарывать, ты бы не отказался.

Вьюнок не промедлил ответом;

— Дурак был бы, кабы отказался. Это не приют. Сапоги шить учить не будут.

Пыляй почувствовал какой-то гнетущий холод внутри. Не то шел он от сырых стен, не то веял от слов товарища, не то несся от подвала шатровой башни вместе с призраком прошедшей ночи.

— Даром он бы тебя не взял, — раздумывая продолжал Пыляй, — а заставил бы товарищей подвести.

Вьюнок рассмеялся.

— Я бы его подвел, а не товарищей. Пожил бы у него, подглядел бы, где он деньги прячет… Стянул бы и ушел. Ищи-свищи ветра в поле.

Пыляй вздохнул.

— И ничего бы толку с деньгами не сделал. Вез носов бы все остались, все бы каин нюхать стали. Водкой бы обжирались, пирожными, конфетами, а под ногтями все равно бы грязь была хоть с какими деньгами.

Вьюнок посмотрел на него с подозрительным недоумением. Этот взгляд смутил Пыляя. Он забормотал о болезнях и запутался совсем. Вьюнок рассматривал его с неменьшим вниманием, чем тот так недавно — девчонку.

— Это ты что это?

— Это я так.

— Нет не так, — с каменной холодностью отрезал Вьюнок, — а глядишь ты вредно и говоришь чудно. У тебя не тиф ли наклевывается, Пыляй?

— Нет, не тиф!

— А что?

— Ничего, говорю! Что прилип?

Пыляй опрокинулся на спину и мечтательно закрыв глаза вытянулся во весь рост.

— Скучно мне тут. Как животная в хлеву — я. А можно и на небо глядеть в стеклы и можно, чтоб зубы не болели. Про разные такие штуки слыхал я раньше, а не верил — брешут много. А девчонка вот — живая такая. Да ведь словом этого не сказать. Если бы я ученый был, я бы тебя словом прошибить мог. А у меня слов нету.

Вьюнок следил за ним внимательно, но слушал его путаную речь, как бред. В темных, сырых подвалах, в холоде, грязи и голоде, мальчишки заболевали часто и удивляться тут было бы нечему, но Вьюнок все-таки дивился необычной болтовне больного.

— Девчонка — клоп, а какие слова у ней, точно из решета вода, так и хлещет. Как они там в домах живут? Ты не видал?

— Не видал!

— Вот то-то и есть. А она, может, через свое стекло глядит сейчас на нас и все видит. Вот это дело. Это не животная в хлеву, как я. Пожрал, да спать. Выспался, да пожрал. Этак и коровы могут, а вот ты по-другому сумей!

— Зачем? — оборвал Вьюнок.

Пыляй приподнялся, посмотрел на него с некоторой растерянностью, потом, оправившись — с гневом и презрением.

— Дурак ты, Вьюн!

Мальчишка расхохотался неожиданному ответу и, не сердясь, спросил:

— А ты?

— А я тоже дурак, животная в хлеву!

Вьюнок насупился:

— К чему ты плетешь все это?

Пыляй рассердился:

— К тому, что за деньги только жрать да пить. А на свете еще есть разные такие штуки…

— Какие?

— А вот там, у них, которые в домах живут…

— Ты откудова знаешь?

— Постарше тебя, вот и знаю.

Пыляй поиграл мускулами голых в прорехах рубахи рук и слова его, подкрепленные этим жестом, подчеркивавшим не только старшинство, но и силу, показались Вьюнку убедительными. Он замолчал.

Пыляй не возобновил разговора. Наоборот, он весь день пристально следил за собой, боясь проговориться. Но чем больше он сторонился от товарищей, тем пристальнее приглядывался он к домам, окнам, дверям и исчезавшим за ними ребятам.

Перед вечером он выспался за ночь. В сумерки Коська угощал ребят на три рубля, вырученные от продажи примуса. Ближайшим своим сподвижникам он сунул каждому в рот на две секунды бутылку с водкой.

Пыляй с отвращением проглотил едкую, как горечь никотина, жидкость, храбро удержался от кашля и корчей, и победоносно покосился на Вьюнка, к которому перешла бутылка. Коська толкнул Пыляя:

— Будешь ты сторожить девчонку. Сегодня мы ночью с ней разделаемся.

Пыляй вздрогнул, но кивнул головой и буркнул: