— Да.

— Ты и сам в это веришь, не так ли?

— Пожалуй.

— И уж наверняка в это верит большинство.

— Да.

— А кто мог бы оказаться исключением?

— Не знаю. Возможно, антропологи.

— Те люди, которые обладают знаниями о той, другой жизни.

— Да.

— Однако ведь Матушка Культура учит, что та жизнь несказанно убога.

— Правильно.

— Можешь ли ты представить себе обстоятельства, при которых ты сам поменял бы свой образ жизни на образ жизни Несогласных?

— Нет. Откровенно говоря, не могу себе представить, чтобы кто-нибудь добровольно пошел на подобный обмен.

— Однако Несогласные делают именно такой выбор. На протяжении всей истории единственным способом отвратить их от образа жизни, который нашли Согласные, было насилие или полное уничтожение. В большинстве случаев оказывалось легче истребить Несогласных, чем сделать из них Согласных.

— Верно, но Матушка Культура имеет свое мнение на этот счет. Она утверждает, что Несогласные просто не знали, от чего отказываются. Они не поняли преимуществ земледелия, поэтому так упорно цеплялись за свои охоту и собирательство.

Измаил улыбнулся своей самой злорадной улыбкой:

— Кто, как ты считаешь, был самым яростным и решительным противником Согласных среди американских индейцев?

— Ну… я бы сказал, что индейцы равнин.

— Думаю, что с этим согласились бы все. Однако ведь до того, как испанцы ввезли лошадей, индейцы равнин занимались земледелием на протяжении столетий. Как только лошади стали им доступны, они отказались от земледелия и вернулись к жизни охотников и собирателей.

— Я этого не знал.

— Ну, теперь знаешь. Понимали ли индейцы равнин преимущества жизни земледельцев?

— Думаю, должны были понимать.

— А что об этом говорит Матушка Культура?

Я немного подумал, потом рассмеялся:

— Она говорит, что на самом деле они все-таки не понимали. Будь это иначе, они никогда не вернулись бы к охоте и собирательству.

— Потому что такая жизнь отвратительна.

— Ну да.

— На этом примере ты можешь убедиться, насколько эффективно промывает вам мозги Матушка Культура.

— Это так, но я все-таки не вижу, куда все эти рассуждения нас ведут.

— Мы находимся на пути к пониманию того, что лежит в основе тех боязни и отвращения, которые вы испытываете по отношению к образу жизни Несогласных. Мы ищем объяснение того, почему вы считаете, что должны продолжать революцию, несмотря на то что она уничтожает вас и весь мир. Мы собираемся выяснить, против чего направлена ваша революция.

— Ах… — только и сказал я.

— И когда мы все это поймем, ты, я уверен, сможешь сказать мне, какую сказку воплощали в жизнь Несогласные на протяжении первых трех миллионов лет истории человечества и продолжают воплощать те из них, кто выжил, по сей день.

Заговорив о выживании, Измаил вздрогнул и с хриплым вздохом плотнее закутался в одеяла. На минуту он, казалось, перестал обращать внимание на что-либо, кроме неумолчного стука дождя по брезенту крыши, потом прочистил горло и продолжил:

— Давай подумаем вот о чем. Была ли революция необходима?

— Она была необходима, если человек хотел чего-то достичь.

— Ты хочешь сказать — если человек должен был иметь в своем распоряжении центральное отопление, университеты, оперные театры и космические корабли?

— Именно.

Измаил кивнул:

— Такой ответ был бы приемлем, когда мы еще только начинали работу, но теперь я хочу, чтобы ты заглянул глубже.

— О'кей, но я не знаю, что ты подразумеваешь под «глубже».

— Ты прекрасно знаешь, что для сотен миллионов людей такие вещи, как центральное отопление, университеты, оперные театры и космические корабли, — далекая и недостижимая реальность. Сотни миллионов живут в условиях, о которых граждане твоей страны могут только догадываться. Даже здесь есть миллионы бездомных или живущих в грязи и нищете трущоб, тюрем, приютов, которые немногим лучше тюрем. Эти люди не поняли бы твоего легкомысленного оправдания земледельческой революции.

— Верно.

— Однако хотя они не наслаждаются плодами революции, разве они отвернулись бы от нее? Променяли бы они свою нищету и отчаяние на жизнь людей в дореволюционные времена?

— Ответ опять будет «нет».

— У меня тоже сложилось такое впечатление. Согласные веруют в свою революцию, даже когда не наслаждаются ее плодами. Среди них нет недовольных, нет диссидентов, нет контрреволюционеров. Они все свято верят, что, как бы плохо дела ни шли сейчас, они все равно идут несравненно лучше, чем шли до революции.