— Ух ты, дома! Давай карту! — Петька рвет из рук атлас. — Ва-у. Все на месте. — И неожиданно пускается в пляс, исполняя что-то среднее между гопаком и лезгинкой.

— Жрать хочется, как перед смертью, — тоскливо говорит Сашка, который нагулял аппетит за время скитаний во времени.

— Ладно, Архимед, я побежал, а то мне батя устроит Варфоломеевскую ночь. — Петька сделал страшные глаза. — Ты без меня никуда не двинь, ладно?

Несколько дней кряду, они путешествовали по времени. Побывали при Марафоне, совсем не таком грандиозном, как расшумелись потом древние греки. Полюбопытствовали, как строились пирамиды, выходило, что точно так, как это написано в учебнике, даже обидно и, говоря честно, скучно. На Куликовском поле тоже было совсем не то, что утверждала историческая традиция, это было разочарование посильнее, чем от пирамид.

Самое невероятное еще ждало их. «За штурвалом» находился Петька, а что его занесло в, казалось, ничем не приметный 1018 год, он не мог сказать ни до, ни после. Они как раз вернулись из Порт-Ройяла, где побывали за несколько дней до страшного землетрясения. Вонища на улицах была такая, что они быстро ретировались, не встряв ни в какие неприятности. Идей относительно дальнейших путешествий не было, и Петька просто рассматривал клавиатуру. Тут все и случилось. Почему он набрал «Kiev»?

Они оказались в полутемных хоромах. Потолки высокие, но воздух все равно тяжелый. Два голоса звучали в тишине. Сначала путешественников привлек сильный акцент одного из говоривших, а потом и содержание этого страшного разговора.

— На! Вот тебе голова, государь! — Говоривший с тяжелым акцентом сделал паузу и достал из мешка, который держал в руке, окровавленную голову. — Можешь ли ты ее узнать?

Ответа он не дождался, только выразительный кивок головы, а потому продолжил:

— Прикажи же прилично похоронить брата…

Только после этого они услышали голос князя.

— Опрометчивое дело вы сделали и на нас тяжко лежащее. Но вы же должны озаботиться и его погребением… [48]

— Погоди, так это же Ярослав Мудр… — в голос воскликнул Петька и сам же зажал себе рот на полуслове. — Быстрее назад, свидетели в таких делах живыми не остаются.

— Ты видал, — уже дома, рядом с Пушкинской, надсаживался он, — Ярослав брата своего заказал варягам, а мы его Мудрым называем.

— Можно подумать, что только его, — повторяя слова отца, комментировал Сашка, — народ любит своих палачей… К тому же это только одна из многих версий, по мне так справедливая.

Время шло. Ребята сами не заметили того, как день ото дня менялись так, словно проходили месяцы и годы. Они становились иными: серьезными, внимательными. Исподволь из лексикона исчезли слэнговые словечки, никто из них теперь не употреблял расхожих «колбасит», «прикинь», «круто»… В русском языке оказалось огромное количество слов, которые с лихвой описывали эмоции и впечатления, какими бы разнообразными и яркими они ни были.

Совсем неудивительно, что и успеваемость у обоих решительно улучшилась. Особенно разительные перемены произошли с Петькой, и если в первое время учителя, по старой памяти, норовили ограничиться «десяткой», то через пару недель в дневнике появились и заветные «двенадцать» баллов, сначала по истории, а потом по химии, старое увлечение, что и говорить. Вполне понятно, что Петькины родители, которые раньше особо не радовались тесной дружбе между ребятами, как правило, приводившей к скверным результатам, теперь с удовольствием замечали, как они вместе готовятся к занятиям, что-то разбирают с помощью компьютера.

После уроков в пятницу, когда так приятно посидеть на лавочке под ласковыми лучами октябрьского солнца, Сашка теперь почти так же энергично, как и раньше, шел по Пушкинской, и вдруг вновь почувствовал это противное сердцебиение. Присел на скамью в небольшом скверике. Несколько студентов в белых халатах, видных из-под легких курток, о чем-то громко спорили: «Я тебе говорю по ноль один, один миллилитр, точно, можешь не проверять». Он прислушивался к своему пульсу, а не к разговору будущих врачей. Точно, студенты, вон побежали в больницу на углу: перерыв закончился, верно.

Львиноликий появился неожиданно, может быть, вышел из перехода метро. Сашкино сердце как-то странно екнуло, когда тот остановился рядом.

— Можно присесть, — голос мужчины был приятным, мягким, с едва заметным незнакомым акцентом.

— Да, конечно, — ответил вежливо Сашка.

— Хорошая погода сегодня. Даже как-то жалко, что это последние погожие дни и скоро начнется обычная осенняя слякоть, а там, глядишь, и зима… А я тут некоторое время назад часы потерял, — и он в упор взглянул на Сашку, словно в душу забрался.

— Значит, это ваши часы я нашел, — сам не ожидая от себя такого спокойствия, сказал он, — только опишите мне те, которые потеряли.

— Зачем же описывать, — ответил незнакомец серьезно, и подтянул вверх рукав свитера на левой руке, — вот такие же, как эти.

Одного взгляда было достаточно, они.

— Только я их не ношу, они дома лежат. Тут недалеко, квартал, можем пройти или посидите тут?

— Пройдем, наверное, я там подожду, во дворе, уж очень не люблю по лестницам бегать.