Оно подбиралось издали, медленно, с расстановкой, подолгу кружило не приближаясь. Томило бесконечным ожиданием, нагнетало безграничную тревогу, затопляющую все вокруг. Потом замирало, почти исчезая в отдалении, и скрывалось там, где клубилось непроглядное и страшное. И от этого тишина была еще мучительнее. Пытаешься спрятать глаза от света, чтобы заметить его появление, до рези в глазах всматриваешься в пустоту — и вот за спиной, обязательно за спиной, раздается не то лай, не то хохот, а быть может, пение, и вновь клочьями, вызывая дурноту, тянутся рукавами без рук мягкие клубы тьмы. Тают, неотвратимо приближаются с каждым мгновением, и тогда неопределенность разрешается тихим отчаянием, когда любое движение становится лишним и ненужным. Когда нет желаний и воли. И только тогда, сделав огромный скачок, ужас охватывает все кругом, и нет уже ничего, кроме него. И тишина означает лишь конец, черную пропасть…

Раздался стук — люк отворился. Спасительный голос:

— Эй! Приятель, ты где?

— О Господи! Я уже думал, что время остановилось. Почему же так долго? Ну что, вышло? — это было первое, что я сказал, когда вернулся к реальности и выбрался на все еще ватных ногах в коридор перед нашими каютами.

— Похоже, что ты прав, — не обращая на мою истерику никакого внимания, будто продолжая только что прерванный разговор, заявил Арнолд, — особой инициативы наш противник не проявляет. Так что оставайся здесь и держи люк под прицелом, а я пока что скину эту сбрую. А из нашей затеи ничего не получилось: там жидкий металл, все моментально заплавляется, только след на обшивке, ничего больше. Сам посмотри.

На стене, в том месте, где Грец пытался вырезать лаз, чтобы пробраться в помещение, я увидел след, похожий на шрам после давней хирургической операции.

— Что теперь? — уныло спросил я, несмотря на то что настроение мое в обществе Греца заметно улучшилось и кошмары отступили.

— Остается одно. Будем прорываться с «парадного входа». Ничего лучшего в голову не приходит, действовать нужно быстро, а то эта проклятая химера доберется и до моих мозгов. Похоже, что времени в запасе нет.

То, что происходило дальше, я помню скверно. Грец над чем-то старательно возился, закреплял какие-то проводки, соединял комочки, напоминающие светлый пластилин. Потом потащил меня в каюту, а сам заклинил наполовину открытый люк и пристроился за ним так, чтобы можно было быстро выскочить в коридор.

Мне показалось, что корабль развалился на куски, такой раздался грохот. Уши моментально заложило. Грец, не обращая внимания на дым, выбрался в коридор, а больше я практически ничего не помню вплоть до того момента, покуда знакомый голос не вывел меня из кошмарного состояния. В голове была восхитительная, пугающая пустота, и тишина, и покой.

— Лудолф, ты меня слышишь! Давай, приходи в себя, хватит прохлаждаться.

— Что-то получилось?

— Получилось. Как мы и предполагали, твоя любимая химера может воздействовать на нас только при посредничестве человека. Едва я отключил Крачевского от сети, все моментально прекратилось. Никаких страхов, никаких кошмаров и ужасов. Так что если ты готов, то можешь стать полноценным homo sapiens.

— Bis dat, qui cito dat [7] было первое, что я вымолвил, после того как память в полном объеме вернулась ко мне. Как это восхитительно вновь почувствовать себя человеком мыслящим!

— Ессе homo! [8] — отреагировал Грец улыбаясь, так же, как и я, радуясь вновь обретенным возможностям. Мы, даже находясь у последней черты, хотим оставаться самими собой, цепляемся за свои привычки.

— Теперь к делу. Хоть я и не наследник Гиппократа, но Крачевский, мне кажется, находится в глубокой коме. Это лишь первая скверная новость. Вторая беда в том, что мы не можем контролировать химеру и, стало быть, не сможем выявить, в каком из четырех танков находятся активные очаги.

Арнолд снова обошел термин «мышление» или «разумная деятельность» применительно к химере.

— Я так понимаю, что избавиться от всех четырех танков мы не можем?

— Абсолютно верно! Гениальная догадка. Если колонисты получат половину груза, им будет обеспечено полуголодное существование до тех пор, пока объем пищевой массы не станет оптимальным.

— Нам остается придумать способ, как выявить нужный танк, в котором находится очаг агрессивной деятельности. — Я тоже воздержался от термина «разумной», чтобы не ввязываться в ненужную полемику.

Грец, похоже, оценил мою тактичность и, пока мы катили кресло с Крачевским по коридору к его отсеку, не возвращался более к этой теме. Весь экипаж находился в одной каюте. Голова капитана была перевязана живописным платком, отчего он сразу стал похож на пирата с картинок в детских книгах. Несмотря на то, что вся команда была все еще лишена базы, выглядели они уверенно и деятельно, помогли нам устроить Крачевского с максимально возможным комфортом.

Капитан окончательно оправился от последствий травмы, а узнав, что может приступить к выполнению своих обязанностей, пришел в полный восторг.