Такой подбор книг очень о многом сказал Рэчел: во-первых, о том, что у Фармера живое воображение и интерес к большому количеству разнообразных предметов — но об этом она и так уже знала. Во-вторых,— и это гораздо больше занимало ее — у него было много различных вещей, которые говорили о его сентиментальности. Например, на полках лежали разные предметы, напоминавшие ему о прежних годах, людях и событиях.

Там были пыльные спортивные призы, грамоты и фотографии. Вот на одной Фрэнку вручают черный пояс, а вот еще совсем юный Фрэнк с поднятой бейсбольной битой. Там были и его фотографии с тремя президентами.

Рэчел взяла одну из них и повернула ее к свету. На этом групповом снимке была запечатлена футбольная команда. Игроки уставились прямо в объектив фотоаппарата с полной серьезностью. Так фотографируются только очень юные ребята. В самом низу была надпись:

"Футбольная команда Университета Западной Виржинии".

Рэчел внимательно разглядывала напряженные лица на фотографии, пока не обнаружила Фрэнка. Она взглянула на него и засмеялась.

— О, Боже, неужели это ты?

— Это было очень давно.

— Я не знала, что ты играешь в футбол.

— Я уже не играю.

— А где ты играл? Где стоял?

— В нападении.

— Ты был жестоким игроком?

— Нет, я хорошо бегал.

Над всеми этими сувенирами почти у самого потолка висел длинный и узкий японский меч в черных лакированных ножнах. Рэчел внимательно разглядывала его, осторожно прикасаясь к полированной поверхности.

— Ты тоже что-то типа самурая?

Фрэнк рассмеялся:

— Вот тут-то уж действительно нужна дисциплина.

— Мне сказали, что ты работал в службе безопасности. А почему же ушел оттуда?

— Из-за денег.

Рэчел оглядела строгую, скромно обставленную комнату и улыбнулась.

— Да, можно сказать, что ты любишь экстравагантные вещи.

Она снова повернулась к мечу.

— Можно?

Фрэнк кивнул, и она сняла оружие со стены и начала потихоньку вытягивать лезвие из ножен.

— Осторожно,— предупредил он.

Красота обнаженного лезвия захватывала дух. Сталь была отполирована до невероятного блеска. Мягкий изгиб рукоятки безупречно подходил к руке, и весь меч был изящен как солнечный луч. Она подняла его и, держа перед собой, пошла на Фрэнка.

— А ты не простой орешек, Фрэнк Фармер,— она подошла к нему так близко, что острие клинка было на уровне его глаз, всего в каких-то двадцати сантиметрах от лица.

— Мне кажется, что телохранитель должен немного расслабляться.

Фрэнк поднялся. Клинок теперь был в двух сантиметрах от его груди. Он поднял руку и развязал шелковый шарф на шее Рэчел. Одной рукой он стянул с нее шарф, а другая задержалась ненадолго на изящном изгибе ее шеи.

— Смотри,— прошептал он, поднял шарф над головой, двумя руками расправил его и затем отпустил. Медленно и плавно прозрачный шелк опускался на острие меча. При соприкосновении с острым как бритва лезвием тонкая ткань была рассечена на две части.

Фрэнк потянулся к Рэчел, отодвинул меч в сторону, и она растаяла в его объятиях и поцелуях.

Они любили друг друга отрешенно, с такой страстью, словно все, что копилось в них эти недели и искусственно сдерживалось, сейчас вырвалось наружу с неимоверной силой. Но постепенно ночь шла на убыль, как и их экстаз, который перешел в более спокойный ритм, превратился в нежные ласки.

Уютно устроившись в объятиях Фрэнка, прижавшись к нему всем телом, Рэчел прошептала:

— Я никогда не чувствовала себя так спокойно, в такой безопасности…

Фрэнк промолчал. Он лишь погладил ее по спутанным волосам.

— Тебе никто не страшен.

— Ну, сейчас со мной справиться, наверное, было бы не трудно.

Рэчел рассмеялась и поцеловала его, затем прижалась щекой к его плечу.

— Я ничего не боюсь.

И она заснула. А Фрэнк некоторое время прислушивался к ее ровному дыханию, вглядываясь в темноту.

Она проснулась от резкого звука открывшихся шторок. Просторная спальня наполнилась лучами солнца. Она села на кровати и заморгала, привыкая к свету.

— Что? Что такое? Что ты делаешь?

Фрэнк стоял перед зеркалом в брюках и белой рубашке и завязывал галстук. Вокруг его груди шли кожаные ремни от кобуры. Пистолета в ней не было. Только взглянув в его лицо, она поняла, что произошло что-то ужасное. Он казался очень сердитым, даже разгневанным, и ничего ей не ответил.

— Фрэнк?

Фармер, взглянув на нее в упор, сказал:

— Рэчел, я хочу четко представлять, что я здесь делаю.

Когда он открыл глаза утром, тяжесть содеянного навалилась на него непомерным грузом. Он проявил слабость, а это могло погубить их обоих. Он злился, но злился на самого себя, на свою глупость, а не на Рэчел.