Клод беззвучно выругался и уставился на чудо во все глаза. Олень стоял совершенно неподвижно, а в мутной воде видно было плохо, так что на секунду Клод расслабился и подумал, что это статуя. Но олень быстро опровергнул эту версию, открыв рот и выпустив стайку пузырей. Вместе с воздухом наружу вылетели слова:

— Отцепи это и побыстрее!

Теперь уже Клод широко открыл рот и начал пускать пузыри.

Олень презрительно посмотрел ему в глаза и фыркнул.

— Не отцепишь, сам порву! — зверь мотнул головой с огромными рогами, на которых блестел крючок. — Шевелись, быстро, ты же не хочешь здесь задохнуться, верно?

Клод хотел было ответить, что не хочет, но потом понял, что под водой это у него вряд ли выйдет. Хотя вот оленю вода разговаривать не мешала. Поэтому Клод просто кивнул и быстро начал выпутывать леску из ветвистых рогов.

Закончив, он неловко поклонился оленю, мысленно добавив:

— «Спасибо большое!»

— Не стоит благодарности. Но больше мне не попадайся — забодаю! — олень стукнул копытом о дно, подняв тучу ильной мути.

В ту же секунду он пропал, а на его месте оказалась огромная рыбина метра в полтора длиной, больше всего похожая на сома с длинными усами, но покрытая блестящей серебристой чешуей. Рыба вильнула хвостом и неспешно уплыла прочь.

Клод ошарашенно посмотрел ей вслед и быстро начал подниматься — невиданное животное отвлекло его от того факта, что ему нужно дышать, но теперь он вспомнил. Всплыв на поверхность, он шумно и тяжело отдышался и направился к берегу, одеваться.

На берегу его ждала Хэй. Она мирно сидела с надкусанным бутербродом в руке и читала его книгу.

— Ой! — удивилась она, увидев Клода. — Ты что, нырял? Ты решил теперь ловить рыбу руками?

— Н-н-нет, — стуча зубами ответил молодой человек. Только сейчас он понял, как замерз, да еще, как назло, в парке задул холодный осенний ветер. — У меня леска запуталась, и я нырнул, чтобы ее отцепить. А там такое… такое…

— Какое? — девушка заинтересованно посмотрела на него, даже перестав жевать.

— Ну, там это… там олень!

— Олень? — Хэй глядела на него теперь очень скептически. — Что, дохлый, что ли?

— В том-то и дело, — пояснил Клод, доставая из рюкзака теплую куртку, — что живой! Моя леска запуталась у него в рогах. Да, он еще и говорящий был.

— Под водой? Живой говорящий олень?

— Да. А когда я распутал леску, он превратился в рыбу и уплыл.

— Уплыл?

— Да.

— Говорящий олень превратился в рыбу и уплыл, — Хэй с сомнением покачала головой. — Хотя… ты знаешь, я тебе верю. Такой чуши даже ты не смог бы придумать.

— Вот именно! — согласно кивнул Клод. — И не стал бы придумывать, даже если бы мог.

— И что ты будешь делать дальше? — спросила Хэй. — С этим своим водяным оленем?

— Да ничего, пожалуй… — Клод задумался. — Хотя, я все же схожу в библиотеку и узнаю, с кем же я встретился. Ну и напугал же меня этот чертов олень!

— Могу себе представить! — девушка сочувственно кивнула, хотя, надо признать, выражение лица у нее было все еще достаточно скептическим.

— А ты здесь что делаешь? — поинтересовался Клод наконец.

— Я решила за тобой зайти, мы же собирались на этой неделе подойти во Дворец, узнать о Конкурсе.

— Да, о Конкурсе, — Клод сразу помрачнел.

Упоминание Конкурса в Городе заставляло мрачнеть многих. Дело в том, что все жители, включая стариков и детей старше шестнадцати, должны были принимать участие в ежегодном конкурсе поэтов, который проводился в сентябре. Проходило действие следующим образом: на Поэтической площади выстраивали деревянный помост, на который и взбирался очередной участник. Там же сидело жюри, состоящее из чиновников, уважаемых горожан и победителей прошлых лет.

Поэтов выслушивали в течение 9 дней, то есть, в день около 111 человек. Жюри на каждый день избиралось новое, так как и самим судьям приходилось участвовать в действе.

Особых требований к форме поэтических произведений не предъявлялось, разве что время выступления было ограничено 10 минутами. Эту меру ввели после того, как один престарелый горожанин по имени Снорри зачел поэму о богах на 40 листах, из-за чего все оставшиеся выступления пришлось перенести на следующий день, и вековая традиция проведения Конкурса была нарушена. Горожанина поощрили грамотой за усердие, но впредь попросили от подобного воздержаться.

Отказ от участия в Конкурсе автоматически приравнивался к проигрышу, и если в Городе на этот момент было ровно 999 человек или меньше, это всего лишь значило, что человек (или иное существо, которых, впрочем, в Городе тоже называли людьми, особо не заморачиваясь) покрыл себя несмываемым позором. После такого особо чувствительные уходили в Лес За Пределами, к разбойникам, или бросались с Моста Самоубийц. Менее ранимые просто пережидали годика два где-нибудь на окраинах, чтобы про их позор успели забыть, выходя в Город только на последующие конкурсы. А потом возвращались и продолжали жить по-прежнему, при условии, конечно, что больше не позорились.