По непонятной причине у Маруси снова разболелся правый глаз. Сначала он начал слезиться, потом чесаться, потом расчесался до того, что, казалось, он вот-вот вывалится или лопнет. Маруся даже прикрыла его рукой – чтобы, если все-таки вывалится, не потерялся в траве. Нос медленно плелся по тропинке и смотрел себе под ноги. Маруся шла за ним и старалась уже никуда не смотреть. Дойдя до красной секции, Нос обернулся.

– Что там у тебя?

– Не знаю…

– Болит?

– Угу…

– Дай посмотреть.

Маруся замотала головой.

– Я просто посмотрю, вдруг что попало.

– Ничего не попало.

– Да перестань…

Маруся вздохнула, убрала руку и зажмурилась.

– Открой.

– Не-е-е…

– Я не увижу, что случилось, пока ты его не откроешь.

Маруся снова заслонилась руками, потом отвернулась от солнца и осторожно приоткрыла глаз. Из него текли слезы, поэтому смотреть было больно и неприятно. Нос подошел поближе и наклонился.

– Такое ощущение…

– Что?

– Что он стал другим.

– Каким другим?

Марусе захотелось сесть на траву, заплакать, захныкать и закапризничать. Все девочки делают так, когда болеют.

– Каким-то… таким.

– Красным?

– Зеленым.

– Да ну тебя.

– Правда!

Маруся оттолкнула Носа и отошла в сторону.

– У тебя глаза разного цвета.

– Не смешно.

– Я и не шучу.

Придурок…

– Смотри!

Нос вытащил из кармана коммуникатор и поднес к Марусиному лицу.

Маруся подняла глаза на экран. Микроскопическая вебкамера передавала изображение, словно зеркало.

– Ч-ч-че-е-ерт…

Один голубой, второй зеленый. Какое-то воспаление? Болезнь? Оптический эффект? Неисправная камера? Испорченный экран?

Маруся проморгалась и посмотрела еще раз. Взяла коммуникатор в руки и поднесла поближе. Нет. Никакой ошибки. Голубой и зеленый.

И как такое может быть? Радиация?

– Что-то случилось?

Какой-то старик неожиданно появился из-за кустов и теперь шел им навстречу.

– Степан Борисыч!

Бунин? Маруся снова прикрыла глаз рукой, а другим посмотрела на старика. Загорелый, короткие седые волосы ежиком и черно-белая щетина на щеках. Дальше – хуже. Брюки, заправленные в высокие рыбацкие сапоги, старая майка с прожженными дырочками и поверх всего этого длинный махровый халат. Впрочем, пора бы уже ничему не удивляться.

– Все нормально… В глаз что-то попало.

Маруся вежливо улыбнулась.

– Бывает… А то идемте, промоем. У меня есть капли…

Следом за Буниным из-за кустов появился толстяк в водонепроницаемом комбинезоне.

– Степан Борисыч! И течет и течет! Всю землю размыло.

– Да что ж такое…

– Только вчера высадили, грядочка к грядочке… Сам лично проследил…

Толстяк схватился обеими руками за сердце, будто боялся, что оно вот-вот разорвется от горя.

– Это в какой?

– Да в пятой. Все в кучу теперь…

– Так отключи.

– Тогда в шестой пересохнет!

– А в шестой у нас что?

– В шестой редис.

– Не пересохнет. Отключай.

Толстяк недовольно замотал головой – судя по всему, он сомневался в правильности решения профессора, но, тем не менее, развернулся и пошел обратно.

– Нет, ну как так, а? Сам лично же проследил, – бубнил он, раздвигая огромными руками кусты и удаляясь. – Грядочка к грядочке…

– И вызови кого-нибудь, кто с этим… кто там в этом понимает? – крикнул ему вслед Бунин.

– В чем?

– А-а-а…

Бунин отмахнулся и вытащил из кармана доисторическую модель коммуникатора (кажется, он назывался «мобильник»). Толстяк остановился и с надеждой посмотрел на профессора.

– Петя? Зайди в шестую…

– В пятую!

– В пятую… черт, как ее… теплицу! Трубу прорвало. Да черт ее знает… Ну, прикрути там что-нибудь, я не знаю…

Теперь заверещало в другом кармане, и Бунин, не глядя, вытащил еще одну доисторическую трубку.

– Да! Да я. Да. Там не вода, а сплошной аммиак. И что они пытаются… И что? Так потому и не замерзает, что аммиак. От какого ядра? Пришли мне почтой, я так не понимаю. Хорошо, да… да.

– И лампу там почини, мигает – у меня перед глазами все прыгает, – добавил он в первую трубку.