Шрифт:
«Запомню, запомню, запомню тот вечер…»
Запомню, запомню, запомню тот вечер, И встречу с любимой, и праздничный стол. Сегодня я сам самый главный диспетчер, И стрелки сегодня я сам перевел. И пусть отправляю я поезд в пустыню, Где только барханы в горячих лучах, Мои поезда не вернутся пустыми, Пока мой оазис совсем не зачах. И вновь отправляю я поезд по миру, Я рук не ломаю, навзрыд не кричу. И мне не навяжут чужих пассажиров Сажаю в свой поезд кого захочу. «Она была чиста, как снег зимой…»
Она была чиста, как снег зимой. В грязь соболя! Иди по ним по праву. Но вот мне руки жжет ее письмо, Я узнаю мучительную правду. Не ведал я: страданья — только маска, И маскарад закончился сейчас. На этот раз я потерпел фиаско, Но я надеюсь, что в последний раз. Подумал я: дни сочтены мои, Дурная кровь в мои проникла вены. Я сжал письмо, как голову змеи, Сквозь пальцы просочился яд измены. Не ведать мне страданий и агоний, Мне встречный ветер слезы оботрет, Моих коней обида не нагонит, Моих следов метель не заметет. Итак, я оставляю позади Под этим серым неприглядным небом Дурман фиалок, наготу гвоздик И слезы вперемешку с талым снегом. Она была в Париже
Наверно, я погиб, глаза закрою — вижу. Наверно, я погиб, робею, и потом, Куда мне до нее, она была в Париже, И я вчера узнал: не только в нем одном. Какие песни пел я ей про север дальний! Я думал: вот чуть-чуть — и будем мы на «ты», Но я напрасно пел о полосе нейтральной, Ей глубоко плевать, какие там цветы. Я спел тогда еще, я думал, это ближе, Про счетчик, про того, кто раньше с нею был, Но что ей до меня, она была в Париже, Ей сам Марсель Марсо чего-то говорил. Я бросил свой завод, хоть, в общем, был не вправе, Засел за словари на совесть и на страх, Но что ей до меня? Она уже в Варшаве, Мы снова говорим на разных языках. Приедет, я скажу по-польски: «Проше, пани, Прими таким, как есть, не буду больше петь…» Но что ей до меня, она уже в Иране, Я понял: мне за ней, конечно, не успеть. Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле… Да, я попал впросак, да, я попал в беду. Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, Пусть пробуют они, я лучше пережду. В душе моей
Мне каждый вечер зажигает свечи И образ твой окуривает дым… Но не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. Теперь я не избавлюсь от покоя, Ведь все, что было на душе на год вперед, Не ведая, взяла она с собою Сначала в порт, потом — на пароход… Душа моя — пустынная пустыня. Так что ж стоите над пустой моей душой? Обрывки песен там и паутина. Все остальное увезла с собой. Теперь в душе все цели без дороги, Поройтесь в ней — и вы найдете лишь Две полуфразы, полудиалоги, Все остальные — Франция, Париж. Мне каждый вечер зажигает свечи, И образ твой окуривает дым… Но не хочу я знать, что время лечит. Оно не исцеляет, а калечит, Ведь все проходит вместе с ним. «Люблю тебя сейчас…»
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» Печальнее могил. Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: — Я Вас любил, любовь еще, быть может… Так говорят о брошенном, отцветшем И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем, Стремленье, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без обещаний: «верь!» Мой век стоит сейчас — я вен не перережу! Во время — в продолжении «теперь» И прошлым не дышу и будущим не грежу. Приду и вброд и вплавь К тебе — хоть обезглавь! С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я и «буду». Есть в этом «буду» горечь, как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступления в запас, Бесцветный яд на самом дне стакана И, словно настоящему пощечина, Сомненье в том, что я люблю сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвозден, К барьеру вызван я языковому. Ах, — разность в языках! Не положенье — крах! Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах, И в будущем, и в прошлом настоящем! Баллада о любви
Когда вода всемирного потопа Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На сушу тихо выбралась любовь И растворилась в воздухе до срока, А срока было сорок сороков. И чудаки — еще такие есть Вдыхают полной грудью эту смесь, И ни наград не ждут, ни наказанья, И, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же неровного дыханья… Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что «я люблю», То же, что дышу или живу! И вдоволь будут странствий и скитаний, Страна любви — великая страна! И с рыцарей своих для испытаний Все строже станет спрашивать она, Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна… Но вспять безумцев не поворотить, Они уже согласны заплатить Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули… Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, Значит, и не жил, и не дышал! Но многих, захлебнувшихся любовью, Не докричишься, сколько не зови… Им счет ведут молва и пустословье, Но этот счет замешан на крови… Давай поставим свечи в изголовье Погибшим от невиданной любви… Их голосам дано сливаться в такт, И душам их дано бродить в цветах, И вечностью дышать в одно дыханье, И встретиться со вздохом на устах На хрупких переправах и мостах, На узких перекрестках мирозданья… Я поля влюбленным постелю, Пусть поют во сне и наяву! Я дышу — и, значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу! БЕГ ИНОХОДЦА
Что случилось в Африке [44]
В желтой жаркой Африке, В центральной ее части, Как-то вдруг вне графика Случилося несчастье. Слон сказал, не разобрав: «Видно, быть потопу…» В общем, так: один жираф Влюбился в антилопу. Тут поднялся галдеж и лай, И только старый попугай Громко крикнул из ветвей: «Жираф большой, ему видней!» [45] «Что же что рога у ней, Кричал жираф любовно, Нынче в нашей фауне Равны все поголовно. Если вся моя родня Будет ей не рада, Не пеняйте на меня, Я уйду из стада». Папе антилопьему Зачем такого сына. Все равно, что в лоб ему, Что по лбу — все едино. И жирафов зять брюзжит: «Видали остолопа!» И ушли к бизонам жить С жирафом антилопа. В желтой жаркой Африке Не видать идиллий. Льют жираф с жирафихой Слезы крокодильи. Только горю не помочь — Нет теперь закона. У жирафа вышла дочь Замуж за бизона. Пусть жираф был не прав, Но виновен не жираф, А тот, кто крикнул из ветвей: «Жираф большой, ему видней!» 44
Оттуда же.
45
Рефрен «Тут поднялся галдеж и лай…» повторяется после каждой строфы, за исключением последней.
Песня про мангустов
— Змеи, змеи кругом — будь им пусто, Человек в исступленьи кричал И позвал на подмогу мангуста, Чтобы, значит, мангуст выручал, И мангусты взялись за работу. Не щадя ни себя, ни родных, Выходили они на охоту Без отгулов и без выходных. И в пустынях, степях и в пампасах Даже дали наказ патрулям Игнорировать змей безопасных И сводить ядовитых к нулям. Приготовьтесь, сейчас будет грустно, Человек появился тайком И поставил силки на мангуста, Объявив его вредным зверьком. Он наутро пришел, с ним собака, И мангуста запрятал в мешок, А мангуст отбивался, и плакал, И кричал: я полезный зверек! Но мангустов в порезах и ранах Все швыряли в мешок, как грибы, Одуревших от боли в капканах, Ну, и от поворота судьбы. И гадали они: в чем же дело, Отчего нас несут на убой? И сказал им мангуст престарелый С перебитой передней ногой: «Козы в Бельгии съели капусту, Воробьи рис в Китае с полей, А в Австралии злые мангусты Истребили полезнейших змей!» Это вовсе не дивное диво Раньше были полезны, и вдруг… Оказалось, что слишком ретиво Истребляли мангусты гадюк! Вот за это им вышла награда От расчетливых умных людей. Видно, люди не могут без яда, Ну, а значит, не могут без змей. — Змеи, змеи кругом — будь им пусто, Человек в исступленьи кричал, Снова звал на подмогу мангуста, Чтобы, значит, мангуст выручал…