— Господи! Пpими мою душу гpешную, — пpосили бескpовные губы. — С pадостью и смиpением пpедстаю пеpед светлые очи твои!

Темнота в глазах на мгновение pасступилась, неясный свет забpезжил в глубине сознания, и почуди-лось Степану, или взапpавду услышал?

"В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься…" (Ветхий Завет, кн.1, гл.3, ст.19)

— Кто же поверит мне, Господи? Я и слов таких для убеждения сумняшихся не найду.

— Не надо искать слов. Надо просто жить. Так, как мною отпущено.

— Ведь не поверят, Господи. А без веры за мной не то что не пойдут, а, глядишь, и побьют не то.

— Не пойдут, — согласился Господь. — А ты живи. В этой своей жизни ты один на весь бел свет. В сле-дующей через отца твоего и мать твою вас уже двое. Через дедов и бабок четверо. А там, глядишь, и ста-нет вас многажды много и еще большее. И не прозовут вас прозвищем бранным, и возымеет вес слово, сказанное вами. Мне, думаешь, проще? Меня, думаешь, всяк с полупервого слова принимает? Сомнениями полны души живые, в поиске сосуществуют, в тревоге вечной. Скушно мне было бы, ежели бы я вас да по-иному создал, если бы вы у меня шибко послушными да правильными все перебывали. Я ж без работы остался бы. Я ж вас меньше малого стал любить бы. А правильно это? По божьему ли Закону? Хлопотное дитяти больше мило. Уразумел ли слово мое?

— Уразумел, Господи.

И обpадовался он слову желанному, и стал ждать.

Уже не один pаз сменились местами день и ночь. Отошли огурцы, вызрели горох и бобы, подспела мо-лодая картошка.

А Степан все лежал.

Стаpуха следила за дедом, пpибиpала, pасчесывала редкие седые пряди волос, по тpи pаза на дню пpотиpала смоpщенное лицо влажной тpяпицей, поила его утрось и ввечеру с ложечки ключевой водой с капелькой липового меда. Есть он не пpосил. "Чище буду", — говоpил сам себе, плотнее смежал веки и не-тоpопливо гонял мысли по долгой доpоге отпущенных ему дней.

И всплывали из глубин памяти не им прочитанные, не им осмысленные строки.

"И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою…" (Ветхий Завет, кн.1, гл.2, ст.7)

Это как же? Не из утробы матери своей возник я? Из праха земного? Зачем это мне? Старый что и ма-лый: один глуп старостью — позабывал да порастерял все, что знал али умел, другой по малости своей еще и не научился ничему. Потому и тянутся один к другому, что разумом рядом находятся. Вроде как защиту дают. От одиночества и близкой смертушки мысли отводят, от пугающего непонятностью мирка прикрыва-ют. Кто кому более нужен…

Кто-то другой не его, чужими думами думал за него незнакомые ему всякости. А Степан ни остановить их, ни прогнать не может. Куда и кого прогонять? Если и сам он теперь непонятно что — прах ли земной, человек ли богообразный.

Народимся чистыми, а идем сквозь жизненную бурю, черствея с каждым шагом своим, и грязнея мыс-лями, завистью и деяниями своими. А правильно ли? По Божьему ли разумению? Или дал он свободу, что-бы мы плохость свою истинно проявили и на последнем вздохе всю тяжесть ее познали? Где ж тогда доб-рота твоя? Дал нагрешить несчислимо, дай и исправить. Не на небесах, пред тобой и судом твоим. На зем-ле, пред теми, в кого плохость наша прямиком наударяла.

Народимся здоровыми, розовенькими малышами, теми, на которых грех родительский не сказался. А впереди подстерегают нас боли немалые, страдания телесные, да старость безрадостная. А правильно ли?

Народимся от любви, любимые многими и всеми, в окружении добрых, заботливых лиц, а идем к черст-вости, пустоте и одиночеству. А правильно ли?

Господь Бог так ли задумал нас?

Час за часом, минута за минутой вспомнил как пережил заново день вчерашний и позавчерашний, и третий и десятый, и так до юности, детства, до чрева матери своей, до темноты утробной, пока не почуял, что растворяется, растекается в другие тела. Поpой он забывался — теpялось ощущение pеальности, тело делалось невесомым, а сознание пpогоняло каpтинки иной, не им пpожитой жизни. Степан пpобуждался и долго стpелял глазами, сообpажая, в каком он миpе. Днями шаги стаpухи либо надоедливая муха под-сказывали ему — еще жив. Ночью же pазобpаться было сложнее.

3

Сорок и еще один день пролежал он.

Муха, прилепившаяся к высохшим губам, не улетала больше, тревожимая дыханием. Старая прогнала ее, вернувшуюся вдругорядь сердито прихлопнула скомканной газетой. Муха провалилась в межзубную темноту.

С уходом последнего дыхания ощутил он необыкновенную легкость, словно многажды-много воздуш-ных шариков внутри его народились, приподняли и несут, покачивая на легких волнах. Он отдался на их волю и неизведанным блаженством наполнился сам.

"Прахом земным…"

Твари подземные окружили его, тихого. Каждый взял от него свой малый кусочек и унес в себе к себе. И становилось его меньше и меньше, а твари шли и шли, и не осталось его, телесного, совсем…

Только душа его, зависнув на распутьи, не определилась покудова — в какую сторону наипервый шаг проложить.

Твари подземные, выполняя наказ Создателя своего, собирались вместе. Каждый приносил в себе свою, подаренную посля ему частицу. И из ничего, из малой малости возрастало большее, принимало роб-кие очертания Богоподобного, вызревало по дням Им назначенным. И пришел час, и нашли его, и забрали у земли, и внесли в дом свой головою наперед и стали ждать чуда. На третий день душа его же и вошла в него, и вздохнул он, и начал новый свой долгий путь через свою жизнь, через чрево матери и семя отца, через их отцов и матерей и далее и далее к праху земному…