Терри посмотрела на него:

– Мне, я думаю, потребуется.

– Вам? – Пэйджит улыбнулся. – А остальным, в частности нам с Джонни, выходит, все равно? Неужели вы не понимаете, что уже сделали большое дело – эти три женщины рассказали вам, постороннему человеку, то, что они никогда никому не рассказывали и не расскажут?

– От такого знания становится не по себе. – Терри пожала плечами. – Чувствуешь свою ответственность перед ними.

– Вы обещали им, Терри, а я обещаю вам, что буду соблюдать их интересы. – Он посмотрел ей в глаза. – С какого-то момента своей жизни я стал стараться предупреждать вред, который могу нанести другим. Я хотел бы задать вам парочку вопросов.

Тень напряжения сошла с лица Терри.

– Пожалуйста.

– Вы не голодны? А я вот голоден. Вы когда-нибудь бывали в "Пианоу Зинк"?

В ее глазах появилось удивление:

– А как же Карло?

– У него была игра. Когда он возвращался, я покормил его по дороге, чтобы не возиться дома, посмотрел, как он, волоча ноги, поднимается наверх к своему заданию по английскому, – очень похож был на заключенного, идущего в камеру смертников. Кстати, я хорошо понимаю это состояние, находясь здесь сейчас.

Терри улыбнулась:

– Тогда мои ответы будут: "да", "нет" и "мне хотелось бы".

"Ле Пианоу Зинк" оказалось переполненным кафе в стиле арт деко – кругом зеркала и парижские афиши на светло-розовых стенах. Стройный усатый метрдотель и Пэйджит недолго дружелюбно поговорили по-французски, потом Пэйджит представил Терри – уже на английском. Метрдотель улыбнулся, пожал ей руку и пригласил их за столик в тихом уголке. Минуту или две, что ушли на это, Терри думала, как мало она знает о жизни Пэйджита.

– Вы говорите по-французски?

– Мой французский – университетский, к тому же плохой. Практикуюсь на Роберте, пользуясь его снисходительностью. Это все, что осталось от честолюбивых устремлений.

– Каких же?

– Жить в Париже и быть Хемингуэем. Проблема в том, что Хемингуэй уже был.

– Почему же вы не попытались быть кем-нибудь еще?

Он улыбнулся:

– С этим сложно – так и не смог "найти свой собственный голос" Поскольку мужественности Хемингуэя у меня нет, я больше похожу на Фолкнера, правда, без его гениальности. Но слишком мало читают и Фолкнера, который был гением.

Терри посмотрела на него оценивающим взглядом:

– Знаете, иногда не могу понять, когда вы говорите серьезно, а когда шутите.

– Я это нарочно делаю, – снова улыбнулся он. – Некоторые вещи, к которым я отношусь серьезно, смущают меня.

В этой легковесной реплике, подумалось ей, есть доля правды.

– Но во всем, что касается Карло, вы серьезны.

Пэйджит кивнул.

– Абсолютно серьезен. – Помедлив, добавил беззаботно: – Бедный ребенок.

На последние, сказанные с бравадой слова ответ последовал не сразу. Почему в беседе с ним, удивилась Терри, часто появляется ощущение, будто у них две возможности общения: одна обычная, другая – где-то на уровне подсознания, как у очень близких людей.

– Каково это – воспитывать его одному? – внезапно спросила она.

Глаза Пэйджита сузились; непонятно, размышлял он над самим вопросом или над тем, почему она его задала.

– В каком-то смысле, – наконец ответил он, – это равноценно вопросу: каково быть мной – другого я просто не знаю, поэтому судить не могу. Думаю, занимаясь воспитанием, я острее осознаю все свои недостатки; это порождает во мне беспокойство, которого не было бы, будь я женат, что в конечном итоге отражается на Карло. – Последовала небольшая пауза. – Хотя по собственному детству знаю: мерзкий брак мерзок и для ребенка, а из-за неуловимости и коварности своего воздействия на его душу гораздо более мерзок, чем юношеские обиды Карло на меня.

– И поэтому вы не женились?

Он посмотрел удивленно, потом улыбнулся:

– Я был женат. Но не на Марии Карелли.

– На ком?

Подошла официантка. Пэйджит повернулся к ней, как бы ища у нее спасения.

– Будете пить вино? – спросила та. Пэйджит посмотрел на Терри.

– Буду пить, – сказал он, – если вы непременно хотите поговорить со мной о моей личной жизни.

Терри помолчала; судя по этой реплике, он воспринимал ее не только как товарища по профессии.

– Непременно хочу, – заявила она.

– Вы чему-нибудь отдаете предпочтение – я имею в виду белому или красному?

– Нет. Ричи и я пьем из кувшинов, не из бутылок, – какой открыт, из того и пьем.

– Тогда "Мёрсол", пожалуйста, – обратился Пэйджит к официантке.

– Помнится, – вернулась к начатому разговору Терри, когда официантка отошла, – я спрашивала, на ком вы были женаты.

– Ах да. Ее звали Андреа Ло Бьанко.

Терри склонила голову набок:

– Знакомая, кажется, фамилия.

– Она была прима-балериной в балете Сан-Франциско. – Пэйджит чуть усмехнулся. – Потом мы развелись, и она поступила в балетную труппу в Париже, как ни странно.