На его лице оставалось сомнение, но юноша благоразумно промолчал.

— Принеси мои вещи, — приказала мать. — А потом узнай, где сейчас машина.

Минуту спустя он вернулся с ее квадратной косметичкой.

— Куда положить?

— Туда.

Она кивнула на туалетный столик. Как только сын вышел, она пересела к нему. На коричневой коже чемоданчика было золотое тиснение — ее инициалы. Подарок деда.

Она открыла крышку. Внутри было крупное зеркальце и несколько футлярчиков для кисточек, пуховок и золотых маникюрных ножниц. Косметика аккуратными рядами крепилась к внутренней стороне крышки. Помады, тени, тушь для ресниц, пудра, угольный карандаш. В более глубоком отделении под второй крышкой скрывались три красные кожаные шкатулки, украшенные драгоценными камнями.

— Где они? — спросила Мари-Сесиль, не поворачивая головы.

— Недалеко, — ответил сзади Франсуа-Батист.

Голос звучал напряженно.

— С ним все в порядке?

Он подошел сзади, положил ладони ей на плечи.

— Тебе не все равно, мама?

Мари-Сесиль перевела взгляд со своего отражения в зеркальце на лицо сына, видневшееся в рамке зеркала, как на семейном портрете. Голос звучал непринужденно, но глаза его выдавали.

— Все равно, — сказала она, и он чуть расслабился. — Просто интересуюсь.

Он сжал ее плечи и тут же отдернул руки.

— Жив, раз уж тебе интересно. Доставил некоторое беспокойство при выгрузке. Пришлось немного утихомирить.

Она подняла бровь:

— Надеюсь, они не перестарались. От полумертвого мне никакого проку!

— Мне? — резко повторил он.

Мари-Сесиль прикусила язык. Франсуа-Батист был нужен ей послушным, а не бунтующим.

— Нам, — поправилась она.

Когда пару часов спустя Одрик вышел из дома, Элис дремала в тени под деревьями.

— Я приготовил поесть, — сказал он.

Сон пошел ему на пользу. Кожа уже не выглядела восковой, и глаза ярко блестели. Элис подобрала постель и прошла в комнату. На столе были разложены козий сыр, оливки, помидоры, персики, стоял кувшин с вином.

— Прошу вас, берите, что угодно.

Как только они уселись, Элис высказала вопрос, давно вертевшийся в голове. Тем более что старик почти не ел, только выпил немного вина.

— А Элэйс не пыталась вернуть те книги, которые у нее украли муж и сестра?

— Ариф вознамерился собрать трилогию вместе, как только над землями Ока нависла угроза войны, — ответил Одрик. — Но благодаря стараниям Орианы за голову Элэйс была назначена награда, поэтому она не могла свободно передвигаться. Если иногда и спускалась в долину, то всегда переодетой. Ей нечего было и думать пробраться на север. Вот Сажье несколько раз пробовал проникнуть в Шартр. Но ни одна попытка не удалась.

— Ради Элэйс?

— Отчасти, но больше ради своей бабушки, Эсклармонды. Из-за нее он чувствовал себя связанным с Noublesso de los Seres— так же как Элэйс из-за отца.

— Что сталось с Эсклармондой?

— Многие Bons Homesпереселились на север Италии. Эсклармонда была слишком слаба для такого дальнего пути. Гастон с братом увезли ее в маленькую наваррскую деревушку, и там она жила до самой смерти — не так уж много лет. Сажье всегда навещал ее, если выпадала возможность. — Бальярд помолчал. — Элэйс очень горевала, что они так больше и не увиделись.

— А что с Орианой? — спросила Элис немного погодя. — О ней Элэйс что-нибудь знала?

— Вести доходили очень редко. Самой интересной была новость о строительстве лабиринта в кафедральном соборе Нотр-Дам в Шартре. Никто не знал, чьей волей он выстроен и что должен означать. Отчасти потому Эвре с Орианой обосновались там, вместо того чтобы вернуться в его северные владения.

— Да и сами книги были изготовлены в Шартре…

— А на самом деле он был сооружен, чтобы отвлечь внимание от пещеры лабиринта на юге.

— Я его вчера видела, — сказала Элис.

«Неужели это было только вчера?»

— …И ничего не почувствовала. То есть он очень красивый, впечатляющий — и только.

Одрик кивнул.

— Ориана добилась, чего хотела. Гай д'Эвре увез ее на север и сделал своей женой. Она расплатилась, передав ему «Книгу Бальзамов» и «Книгу Чисел», и обещала продолжить поиски «Книги Слов».

— Женой? — нахмурилась Элис. — Но ведь…

— Жеан Конгост? Он был хороший человек. Педант, ревнивый и скучноватый, но он был верным слугой. Его убил Франсуа по приказу Орианы. — Бальярд замолчал на минуту, прежде чем продолжить: — Франсуа заслужил смерть. Он плохо кончил, но лучшего не заслужил.