Лайка — порода собак. Разве можно дворняжке дать кличку Дворняжка, а болонку назвать Бульдогом? Впрочем, я знаю исключение — у моего друга Шуры Личидова был огромный доберман-пинчер по кличке Добби.

Познакомились мы так: Шура запустил меня в прихожку и куда-то убежал. Кажется, в туалет. Я пришел к нему в первый раз и потому смущенно стоял у двери, ожидая, когда он вернется. Вдруг, цокая когтями по паркету, на меня вышел огромный пес и, подняв голову на расстояние тридцати сантиметров от моего носа, начал басом лаять. Я стоял, смотрел в бездонную глубину его пасти и не шевелился. Тут же выбежал Шура, сказал укоризненно 'Добби', и пес замолчал. Кажется, даже смутился.

— Не бойся, это он знакомится с тобой, — успокоил меня Шура.

И действительно, во все мои последующие визиты Добби выбегал с теннисным мячиком в зубах и предлагал мне с ним поиграть. Я играл. Мы были друзьями.

Со Стрелкой, по причине моего молодого возраста, я не столько играл, сколько ее терроризировал. Один раз, не выдержав мучений, она достаточно чувствительно цапнула меня за ладонь. Я заревел. Стрелка, испугавшись содеянного, стала лизать мне руку. На шум прибежала мама:

— Что случилось?

— Во-от, — я показал маме мокрую ладошку. — Меня Стрелка сначала укусила, а потом зализала.

Четыре года жила у нас Стрелка, а куда исчезла и почему, — не знаю.

Без собаки плохо. И у нас появился маленький, еще незрячий, кутеночек, которому дали традиционную для дворняжек кличку Шарик. Когда он подрос и стал откликаться на имя, выяснилось, что это не он, а она. Приучать ее к новой кличке посчитали нехорошо и решили слегка переделать прежнюю. Получилась Шарка. Так сказать, собачий вариант от 'Олег и Ольга'.

Выросла Шарка в среднего размера дворнягу с острым носом и быстрым, смышленым взглядом. Всё, что от нее требовалось, она понимала с полуслова и часто даже выполняла. А если и не выполняла, а просто прыгала вокруг меня от избытка эмоций, всё равно было приятно.

Но один недостаток перекрыл все Шаркины достоинства (хотя я не знаю, можно ли это недостатком назвать) — щенилась она более, чем регулярно. Толпа грустных кобелей разного калибра ('сукнища' — как их называла бабушка) вечно стояла около нашего дома и чего-то дожидалась. Из-за них иногда даже взрослые опасались выходить на улицу. Пробовали Шарку запирать во дворе — получалось еще хуже. Крупные кобели начинали ломать забор, пытаясь прогрызть дыру или оторвать доски лапами. Когда в заборе появлялась небольшая щель, туда успевали проскользнуть несколько мелких юрких кобельков и получали у повизгивающей от радости Шарки свой шанс. Крупные же кобели, увидев такой поворот событий, от возмущения и ярости удваивали силы по разламыванию забора.

В конце концов, отцу надоело постоянно ремонтировать забор, а матери — думать, куда определить очередную партию щенков, и Шарку отдали родственникам, в деревню Чемизовка. Через год мы случайно к этим родственникам заехали. Шарка нас узнала, обрадовалась, но как хозяев уже не воспринимала.

Следующего щенка принесли только после полного и окончательного выяснения его половой принадлежности. И назвали Лёвкой. Здесь требуется небольшое пояснение. Каждое лето в наш район приезжала бригада строителей-шабашников из Армении. Левон Навоян, или просто Лёвка, — веселый, общительный парень с золотыми зубами и большой бабник, — был, пожалуй, самой заметной фигурой в той компании. Как и кому пришла идея назвать темно-коричневого щенка с желтой мордочкой Лёвкой — история умалчивает. Но попадание было стопроцентное.

Лёвка подрос и стал мне лучшим другом на следующие девять лет. Крупный для дворняги — с небольшую овчарку — широкогрудый, уверенный в себе, Лёвка постоянно улыбался улыбкой доброго и сильного пса. Утром, когда я шагал в начальную школу, он бежал чуть впереди, поглядывая на меня через плечо. В обед он приходил к школе, ждал меня, и мы шли домой.

Еще больше ему нравилось ходить со мной на рыбалку. Пока я шел с удочками к своим 'хорошим' местам в Лучке, Лёвка носился вдоль речки, поднимая тучи брызг. На месте он знал, что шуметь нельзя. Лакал воду в сторонке для охлаждения чувств, успокаивался, сворачивался калачиком и спал. Если вдруг появлялась какая-то неведомая мне опасность, он тут же принимал позу сфинкса, и уши его, обычно стоявшие наполовину, поднимались на три четверти. Не было в этот момент собаки красивее. Проходили две-три минуты, Лёвка успокаивался, уши-индикаторы опускались, он клал морду на передние лапы и закрывал глаза.

Когда я подрос и стал ходить в среднюю школу, Лёвка провожал меня только до моста со странным названием Палёный. Оставшуюся половину пути — около полутора километров — я брел в одиночку.

На рыбалку я уже не ходил, а ездил. Сначала на велосипеде, а потом на 'львовском' мопеде с мотором Д-6. Лёвка всегда бежал рядом, по обочине. По твердой укатанной дороге или по асфальту ему бегать не нравилось.

В личной жизни у него тоже всё складывалось удачно. Он не стоял сутками с несчастным видом в 'сукнище', а приходил, выяснял ситуацию, с честью исполнял свой долг и возвращался домой. Я думаю, не меньше половины окрестных щенят могли считать его своим отцом. Конечно, не всем это нравилось. Крупные кобели пыталась было вернуть себе утерянный авторитет, но были Лёвкой биты и смирились с участью вторых. И Лёвка получил несколько ран, не без этого. Но, как известно, на собаке они быстро заживают.

Несчастье произошло в середине декабря, когда я учился в девятом классе. Неожиданно с половины спины и правого бока у Лёвки слезла вся шерсть. Мы вызвали ветеринара. Пришел мужик, привыкший принимать коровьи отелы и мало понимающий в собачьих болезнях. Он посмотрел на Лёвку и сказал приговор: 'Болезнь может быть инфекционная, и есть опасность заражения других домашних животных. Собаку надо пристрелить.

Когда я пришел из школы, всё было уже кончено: Лёвку убили, а конуру и подстилку в целях дезинфекции сожгли.