И Гарет искренне смеется.

– А разве мы нормальные существа?
– с философским видом вопрошает Аллен.
– Мы совершенно ненормальные. Мы отличаемся от людей очень и очень сильно.

– В чем именно? В том, что питаемся кровью, и не можем без этого прожить?

– Нет, не в этом. В мелочах. Ты говорила днем о том, что у людей не принято находиться близко друг к другу. А нам это, напротив, кажется естественным - даже двум едва знакомым нашего племени. В том, что мы живем очень долго и находим совершенно особенный способ ладить с окружающим миром. Люди живут в нем, словно бы плывут в потоке изменяющейся реальности, но они не замечают ее изменений - они внутри потока. А мы - всегда вовне. И мы пропускаем через себя этот поток, как через сеть, выбирая в улове только то, что нам по вкусу.

– Это твой способ мириться с миром. Не все так легко учатся этому. Помнишь Маршалла? Он так и не смог примириться со своим бессмертием, с тем, что не сможет назвать себя человеком в полной мере.

– Маршалл шарахался из крайности в крайность. Сначала он убивал просто оттого, что хотел насладиться своей силой. Потом он боялся грядущего наказания и стремился оградить свое существование от любой опасности. Потом он почувствовал себя одиноким и хотел найти утешение в дружбе и сексе общаясь только с обычными людьми. Потом он понял, что каждому есть дело только до себя.. Но себя к тому времени у него уже не было - только набор страхов и претензий ко всем окружающим. Он так и не поверил в то, что сначала должен полюбить себя и примириться с собой, а потом уже искать любви у окружающих. Он боялся себя и ненавидел себя. Вот почему он предпочел шагнуть на свет, а не остаться наедине с собой.

– Мне было жаль его. Но больше жаль тебя.

– Почему?

– Две твои креатуры - Маршалл и Торвальд. Маршалл мертв, Торвальда не пустит на порог ни один из наших. Тебе не повезло.

– Мне не повезло с здравым смыслом. Я сотворил Маршалла только потому, что хотел узнать, как все это получится. Я едва знал его. Я сотворил Торвальда только потому, что он догадался о большей части всего и показался мне более-менее пригодным для нашей жизни. И просто потому, что он неплохо развлекал меня. Я вытащил его из какого-то довольно грязного клуба, где он вертел задом перед туристами, отмыл и был уверен, что этого достаточно, чтобы у него появились какие-то понятия о порядочности. Я ошибался. Он прекрасно приспособился к нашему образу жизни, но только за счет того, что не ведает ни малейших понятий о чести или совести.

– Вот я и говорю - жаль, что так случилось.

– Да, тебе всегда везло больше. Хотя бы мы с Гэбом - вроде бы, от нас было не столько уж много неприятностей?
– Аллен усмехнулся.

– Да. Но мы отвлеклись. Мы говорили о наших отличиях. Мы воспринимаем мир по-иному, не так ли?

– Не уверен, Гарет. Скорее всего, нет. Просто мы воспринимаем только ту часть мира, которую сами отмеряем для себя, но воспринимаем ее также, как обычные люди.

– В смысле?

– Я могу смеяться или плакать, если слышу смешное или грустное. Я могу сожалеть и сочувствовать, могу быть заинтересован или подавлен услышанным. Но я интересуюсь только тем, чем хочу интересоваться. Мне все равно, кто правит страной и с кем рядом я живу, что нынче модно в области литературы, потому что я давно уже не читаю современных книг и все равно, что нынче модно носить и как принято думать о жизни.

– Я тебе не верю. Хотя бы потому, что ты модно одет и не вылезаешь из интернета. Твои беспрерывные чаты, твоя модная стрижка - разве это не есть желание быть частью мира? У меня есть это желание, и я не отказываюсь от него. Я люблю быть в толпе и ловить с экрана телевизора самые первые проблески нового стиля, люблю говорить на самом новом молодежном сленге и создавать его самой. Я хочу быть миром и оставаться собой.

– Я ненавижу толпу. Я не хочу говорить с незнакомыми людьми, которые могут находиться рядом со мной. Мне достаточно экрана и возможности выбрать собеседника по вкусу и в любой момент прекратить ставший неприятным разговор.

Гэбриэл оторвался от монитора и покосился на спорящую парочку.

– Я уже лет тридцать слушаю, как вы доказываете друг другу, чей взгляд на жизнь более верный. Вам еще не надоело? И вообще, я хочу есть. Я хочу на охоту!

Гарет и Гэбриэл уловили, даже не взглядом, а каким-то иным чувством, легкую гримасу на лице Аллена. Они оба знали, что он не любит убивать, не любит разговоров об убийствах, что для него это не удовольствие, а необходиомость, и не самая приятная. Он старается быть равнодушным, как хищник, но никогда не будет обсуждать какие-либо детали этого.

– Я вряд ли составлю вам компанию...

– Аллен! Я тебя прошу. Пойдем с нами.

– Мне не нравится, когда вы меня к этому принуждаете.

– Никто тебя не принуждает, Ал. Но я хочу провести с вами и эту ночь. Скоро я уеду. Но до того мне нужна охота.
– Гарет была уверена, что у нее все получится. В том числе и уговорить своего старого приятеля.

– Пойдем, Аллен. Выловим в каком-нибудь клубе какого-нибудь наркомана...

Он, как всегда, соглашается. На вечерней улице, ярко освещенной фонарями, они смотрятся довольно обычно, хотя и довольно примечательно двое высоких мужчин, один широкоплечий и мощный, другой более изящный, со строгим взглядом сквозь тонкое стекло очков, и девушка в ультрамодном платье из блестящего синтетика и ботинках с тупыми носами на подошве толщиной в добрую ладонь. Обычные обитатели города, отправляющиеся душным вечером уик-энда на какую-нибудь дискотеку.

Находится и дискотека, и, после нее, ближе к утру, добыча - какой-то парень, принявший хорошую дозу наркотиков, взгляд которого мутен и бесцельно блуждает. На троих это не настоящая добыча, которой хватает на добрый месяц или, в случае крайней необходимости, на полгода - это всего лишь средство поддержать свои силы на какое-то время. И еще - ритуал, который объединяет. Одна охота, одна добыча на троих, и одна кровь, что заструится по жилам, согревая и возвращая силы. И даже хмурый Аллен улыбается, чувствуя себя одним целым с двумя своими друзьями.