– Да, только восемьдесят... Бывает ведь так.

– Бывает,- согласились ребята.

И Артем Иванович тоже кивнул головой: как не бывает, случается.

Тогда Елизавета Порфирьевна стала развивать свой пример дальше.

– Вот, скажем, наш прославленный знатный шахтер Никифор Колоброда, сам всегда с большим превышением выполняющий нормы, чтобы поддержать честь своего участка в шахте, своей бригады или, как выражается Сеня, выручить товарищей, за каждого выработал еще по двадцать процентов недостающих. Все как будто в порядке. Ну, может быть, устал только очень знатный шахтер. Но на его выработке это же не отразилось, он свое выработал. Это уже вопрос его усталости, его личного желания, его собственного благородства и дружеского участия.

– Ну и правильно!
– сказал, расцветая, Сеня.- Я вот тоже так соображаю...

– Плохо ты, Грачик, соображаешь,- прервала его учительница. (И Сеня завял, не успев расцвести.) -Значит, по-твоему, все честно, а? Ты как полагаешь? Ну хорошо. А если бы те двое лодырей... (Пьер и Ремка опустили головы и покраснели.) Нет, это я в данном случае имею в виду тех лодырей из шахты, а не вас, молодые люди. Я говорю, если бы те двое лодырей работали сами в полную силу, значит, государство бы получило по сто процентов с каждого от них самих. Так ведь? А Коло-брода мог бы выработать сам дополнительные еще сорок процентов, прибавив к своим полутораста. А так что же получается? Из-за его великодушия и доброты страна, государство так и не получили вот этих сорока процентов. Как ни считай, а эти сорок процентов зажулили и недодали двое лентяев... Я уж не говорю, ребята, о том, что хороший проходчик, если он честный человек, не пойдет на то, чтобы покрывать грехи двух лодырей, вместо того чтобы заставить их поработать честно самих. Я уверена, что никогда бы Никифор Колоброда на это не пошел. Мне даже совестно, что я его имя в таком примере упомянула. А у нас в школе что получилось на этот раз? Вместо того чтобы выполнить честно - хоть это и очень трудно, я понимаю - данное ему пионерское поручение, по-настоящему заняться воспитанием товарищей, заставить их обогатиться подлинными знаниями, Сеня помог им скрыть невежество, лень, безответственность за добытыми для них и ошибочно им приписанными отметками. Это что? Это как называется, а?

Как это называется, никто сказать не хотел. Все понимали, что история вышла некрасивая, и молчали. Безмолвствовал и недовольный Глеб Силыч. Он только плечами пожал и отвернулся, как бы показав, что не желает больше вмешиваться. Бедная Ксана, побледнев, беспомощно оборачивалась то к Артему Ивановичу, то к учительнице, то к ребятам.
– Да, тяжелая картина в доме у Мартына...- начал Незабудный и только крякнул, замолчав.

В зале уже топали ногами, били в ладоши, требуя начала торжества.

– Как же быть?
– раздался вдруг звонкий, непривычно высокий от волнения и готовый вот-вот сорваться в рыдания голосок Ксаны.- Это, значит, вы думали так всех нас обмануть? И меня, Грачик?

– Ксана, я готов...- начал было Сеня. Но она прервала его:

– Замолчи лучше. Любишь везде говорить о чести, совести, а сам! Как тебе не стыдно только. Ведь ты нас всех... А говорил!.. Я с тобой теперь никогда в жизни больше дружить и водиться не буду!
– и, чтобы скрыть слезы, повернулась к нему спиной.

– Не расстраивайся, не расстраивайся, Ксаночка,- сказала Елизавета Порфирьевна.- Сейчас мы подумаем, как быть.

– Как быть?
– еле слышно проговорил Сеня.- "Не слыть, а быть". Вот как Ирина Николаевна нас, пионеров, учила. Надо все прямо сказать. Всю правду.

Ксана кинулась к Ирине Николаевне, схватила ее за руки, припала головой к плечу. Она уже не могла сдержать слезы.

– Нет... не надо!.. Ну, пожалуйста, не надо... не надо отдавать кубок! Лучше еще раз устроить эстафету. Ведь у них тоже было нечестно! Вон Грачик чуть не утонул. Я вас прошу - не надо!

Сердце Сени так и кромсали на части жалость и сознание непоправимости поступка.

– Ну тогда,- объявила Ирина Николаевна,- тогда надо сказать всем. И пусть сами ребята решают. Пусть поступят пионеры так, как им подсказывает их совесть. Идемте.

Елизавета Порфирьевна согласно закивала белой головой. И все пошли к лесенке, которая вела через дверь на эстраду. Позади тяжко ступал Артем Иванович, обхватив одной рукой заветный кубок.

Пьер попридержал чуточку Сеню:

– Слушай, Гргачик... Может быть, мне лучше самому сказать все?

– Я бы на твоем месте, Кондратов, так и сделал.
– Но я не могу. Как же это я выйду... и буду смот-ргеть им в глаза... и говоргить...

– А ты закрой глаза,- посоветовал Сеня.

– Но ргебята-то не закргоют. И все меня видеть будут. Вот если бы можно было, чтобы в это вргемя на меня никто не смотргел...

– Стой! А если бы на тебя никто не смотрел, ты бы сказал?

– Пароль-доннер... Честное слово, сказал бы.

– Иди тогда и проси слово. Я тебе отвечаю - никто смотреть не будет. Как только попросишь слова, так я...

Он принялся что-то шептать Пьеру.

Тот, подставив ухо, испуганно косился:

– Вргешь ты...

– Не имею привычки. Иди.

– А ты?

– Сам увидишь. Мне на ребят смотреть, думаешь, не совестно?

Пьер вошел в зал последним и, ни на кого не глядя, занял свое место в президиуме.

Так как все считали его героем эстафеты, решившим ее результат, когда, казалось, уже дело было проиграно, снова вспыхнули аплодисменты, которые только стихли после овации, устроенной в честь Артема Ивановича Не-забудного.