10

В центральном посту было теснее, чем в магазине эпохи позднего Брежнева в очереди за колбасой. Кремовый цвет пультов, гул механизмов, колонны выдвижных устройств, стволами деревьев перегородившие отсек, голоса офицеров, - все это настолько поразило Тулаева своей необычностью, что он на минуту даже пожалел, что не стал в юности подводником. В непонятных командах и еще более непонятных докладах скрывалась какая-то тайна. Все в центральном посту ее знали и усиленно старались сделать все возможное, чтобы Тулаев ни в коем случае эту тайну не узнал.

– Тридцать пятый? Тридцать пятый?
– упрямо запрашивал по связи механик лодки.

Коричневый рожок мегафона утонул в щели между его усами и бородой. Механик будто бы хотел сгрызть его эбонитовый корпус, если через минуту не ответит неотзывчивый "тридцать пятый". Вчера у него гораздо лучше получалось выжимать водку из полотенца в стакан.

– Есть тридцать пятый!
– наконец-то ответили из глубины отсека.

– Тридцать пятый, открыть клапаны вентилляции концевых!

– Есть открыть клапаны вентилляции концевых!

Обрадованный механик вынул рожок мегафона изо рта и уже с расстояния объявил и ему, и всему экипажу:

– Принят главный балласт кроме средней... Осмотреться в отсеках. Провентилировать главную осушительную и трюмную магистрали.

В ответ сыпанули монотонные, точно капли осеннего дождя,

доклады: "Отсеки осмотрены, замечаний нет... Отсеки осмотрены...", ну, и так далее и тому подобное. Десять отсеков - десять голосов.

Механик, со столбнячной спиной сидящий на стуле, подался вперед, к приборам на пульте, и Тулаев наконец-то увидел Дрожжина. На нем уже была надета синяя куртка РБ с надписью "СПК" на кармане. "СПК", видимо, обозначало "старший помощник командира".

Скорее всего, во время погружения не полагалось ходить по центральному посту, но Тулаев все же протиснулся между пультами и колонной перископа, обошел адмирала, лежащего посреди отсека на кресле, очень похожем на пляжный шезлонг, и оказался рядом с Дрожжиным.

– Добрый день!
– с политработницким энтузиазмом

поздоровался с ним Тулаев.

Медленными, навек пропитанными усталостью глазами Дрожжин посмотрел на бирку на кармане гостя и ответил чем-то похожим на "Сясьти".

– Мне для доклада комиссии попросили узнать у вас о положительном опыте набора контрактников, - соврал Тулаев.

– А стоит ли?
– лбом и щеками покраснел Дрожжин.

Тоненькая, точно грифелем проведенная черточка усов сохранила северную бледность на подбородке.

– У меня указание, - не унимался Тулаев.
– Раз наверху решили, значит, стоит.

– Ну, не знаю.

– Какие, к примеру, специалисты у вас стали контрактниками?

– Ну, сигнальщик... Ну, еще три турбиниста...

– Они из матросов?

– Нет, - неохотно ответил Дрожжин, - завербовались уже

после гражданки.

– Как это?
– не понял Тулаев.

– Ну, как... Приехали с Большой земли, написали рапорт. Я

их проверил и взял на лодку...

По центральному посту, отражаясь от панелей, загрохотал окрепший до шаляпинских ноток голос механика:

– Глубина девять метров! Крен - ноль! Дифферент - ноль! Провентилированы главная осушительная и трюмные магистрали! Отсеки осмотрены, замечаний нет! Подняты выдвижные устройства...

– А с кем-нибудь из них можно побеседовать?
– не стал дослушивать арию механика Тулаев.

– Сейчас - нет.

– Почему?

– Лодка погружается. Никто не имеет права покидать свой пост. Отсеки задраены. А они все - в других отсеках.

Дрожжин посмотрел за спину Тулаева, разглядел рядом со штурманом щекатую физиономию сигнальщика, снизу серую от пемзовой щетины, сверху бумажно-бледную, и уже тверже произнес:

– Сейчас никого здесь нет.

– А когда погрузимся, можно будет?

– Можно... Когда с вахты сменятся.

– То есть?

– То есть через четыре часа.

Его усталые глаза стали уж вовсе изможденными. Половина команд из центрального поста шла с матерной приправкой. Возможно, что старпому стоило немалых усилий не вставить в свои ответы ни единого ругательства. Во всяком случае, когда Тулаев отошел от него в сторонку, Дрожжин выпулил в адрес штурмана такую соленую тираду, что Тулаев так и не понял смысл фразы. Ни на один язык на Земле ее невозможно было перевести.