– Суд удаляется на совещание. Савинков обернулся к жене и матери. Вера сидела закрыв лицо платком.

– Суд идет!

Генерал Кардиналовский громко произнес басом:

– Суд признал дело слушанием продолжать. Вера видела чуть сгорбившуюся спину и затылок Савинкова. Из-за стола защиты поднялся фрак адвоката Л. Н. Андронникова. Голос Андронникова резче, манеры острее.

– Смею обратить внимание суда на происшедшее нарушение прав обвиняемого Макарова. Согласно закону подзащитный имел право двухнедельного срока на подачу отзыва на решение судебной палаты о его разумении, между тем прошло лишь четыре дня. Таким образом права обвиняемого Макарова я должен считать нарушенными, если суд не признает дело слушанием до истечения положенного срока отложить.

– Суд удаляется на совещание!

"Уважат", - говорили в публике, - "Едва ли". Прямыми шагами в зал входил генерал Кардиналовский. Наступила полная тишина. Вера слышала: скрипит спинка ее стула. Генерал читал: - Принимая во внимание статью, принимая во внимание указанное, а также в подтверждение сего, принимая параграф... суд признал дело рассмотрением... отложить.

Звон сабель, крик, шум. Конвой оттеснял метлешащиеся фраки. Подсудимых уводили среди блестящих сабель, в белую дверь.

7

Радостней всех из зала суда выбежал худой, красивый брюнет. Он почти побежал, торопясь на Корабельную, где жил в семье портового рабочего Звягина в полуподвальной комнате.

Но лишь только Зильберберг, пригнувшись в сенях, перешагнул порог подвала, навстречу ему метнулись испуганные лица Звягина, жены и девятилетней Нюшки. А за ними в темноте сверкнула военная форма и двинулась высокая фигура.

Зильберберг сунул руку в карман за револьвером и отшатнулся. Дверь захлопнулась, стало темно.

– Вы, Николай Иванович?
– проговорил в темноте голос.

– Кто вы и что вам нужно?

– Я член симферопольского комитета партии - Сулятицкий. Хочу говорить по интересующему вас делу.

Голос молодой, полный веселья. В последних словах Зильберберг различил почти что смех.

– - Чорт бы вас побрал, - пробормотал Зильберберг.
– Я вас чуть не ухлопал.

И когда раскрыли дверь, Сулятицкий увидел, что Зильберберг прячет в карман браунинг.

– Веселенькая история, - пробормотал он, - куда же мы пойдем?

– Пойдемте в мой "кабинет", - улыбаясь, сказал Зильберберг.

– А как ваши хозяева? Мы в безопасности?

– О, да Не будем терять времени, мне через час надо уходить.

– Ваш комитет, - говорил Зильберберг, когда они сели в подвальной каморке, - известил что вы придете завтра.

– Завтра не могу, назавтра я в карауле.

– В крепости?

– Да.

– Но позвольте, караул занят Белостокским полком, а вы Литовского?

– Мы сменяем. Не волнуйтесь, знаю, что установили связь с белосточанами. Литовцы будут не хуже.

Сулятицкий высок, силен, белокур, с большим лбом и яркими глазами. Он внушал к себе полное доверие.

– С вами, думаю, не пропадем, - говорил Зильберберг, глядя на веселого Сулятицкого.
– Видите, у меня два плана. Первый - открытое нападение на крепость, как вы думаете?

Сулятицкий покачал головой.

– Не выйдет, - проговорил он.
– Освобождать надо с подкупом и риском побега прямо из тюрьмы.

– Это второй план. Если вы отклоняете первый, обсудим второй.

Сидя на смятой, пятнастой кровати, застеленной лоскутным одеялом, они стали обсуждать второй план.

8

Савинков знал: гауптвахта охраняется ротой. Рота делится меж тремя отделениями. Общим, офицерским и секретным, где содержатся они. Коридор с двадцатью камерами он досконально изучил, проходя в уборную. С одной стороны он кончался глухой стеной с забранным решеткой окном. С другой кованной железом дверью, ведшей в умывальную. Дверь эта всегда была на замке. В умывальную же с четырех сторон выходили: - комната дежурного жандармского унтер-офицера, кладовая, офицерское отделение и кордегардия. А из кордегардии - знал Савинков - единственный выход к воротам.

Но в секретном коридоре на часах стоят трое часовых. У дверей в кордегардию двое. У дверей в умывальную двое еще. Между внешней стеной крепости и гауптвахтой тянутся бесчисленные посты. За внешней стеной опять протаптываются караульные. И стоят еще на улице, у пестрых, полосатых будок.

Это узнал Савинков у выводящего в уборную солдата Белостокского полка Израиля Кона. Кон связал его с солдатом членом партии, и был готов помочь бегству, умоляя об одном, чтобы Савинков взял и его с собой.