– Ложь!
– закричал Азеф.
– Было так, как я говорю!

– Стало быть Вноровский лжет?

– Нет, Вноровский не может лгать.

– Значит лжешь ты?
– Савинков смотрел в упор, его лицо дрожало. Азеф был бел, но как каменный, он собирал последние силы.

– Нет, я говорю правду.

– Подождите, Павел Иванович, мы должны сначала выяснить вопрос о Берлине, - перебил Чернов.

– Иван, зачем ты ездил в Берлин?

– Я хотел остаться один, Виктор. Я устал. Я хотел отдохнуть. Я думаю, это понятно.

– Почему ты из "Фюрстенхоф" переехал в "Керчь"?

– В "Керчи" дешевле.

– Так ты переехал из-за дешевизны? С каких это пор, ты вдруг стал расчетлив? Ты всю жизнь жил глухими ассигновками и, кажется не копейничал?

– У меня были и еще причины.

– Какие?

– Это не относится к делу.

– Ты отказываешься отвечать?

– Я переехал из-за дешевизны. Остальное не касается дела.

– Скажи, как ты понял мои слова, - проговорил запинаясь Савинков, - когда я говорил тебе, что некто, имени которого я назвать не могу, сказал Бурцеву, что ты служишь в полиции и разрешил сообщить это мне?

– Я понял, что некто разрешил Бурцеву сказать это тебе.

– Некто - Лопухин, - проговорил Чернов.
– Он не называл вовсе фамилии Савинкова. Но ты, со слов Павла Ивановича, понял, что Лопухин назвал его фамилию.

– Ну?

– И потому ты вошел к Лопухину со словами: - вы сказали Савинкову, что я агент полиции, сообщите ему, что вы ошиблись.

Вот сейчас дрогнул и стал зелен Азеф. И в тот же момент, прорезая пространство меж пришедшими, заходил по комнате.

– Что за вздор! Я не могу ничего понять! Надо производить расследование!

– Тут нечего понимать, - повернулся Чернов.
– Иван, мы предлагаем тебе условия, расскажи откровенно о твоих сношениях с полицией. Нам нет нужды губить тебя и семью.

Азеф услыхал в этот момент, как отворилась дверь, из школы пришли мальчики и, зашикав, Любовь Григорьевна повела их по коридору на цыпочках.

– Иван, скажи всё без утайки. Разве ты не мог бы поступить так, как Дегаев? Ты мог бы больше, Иван. Азеф ходил, молча. Голова была опущена.

– Принять предложение в твоих интересах. Азеф не отвечал.

– Мы ждем ответа.

Азеф остановился перед Черновым, смотря в упор, в глаза, заговорил:

– Виктор, неужели ты можешь так думать обо мне? Виктор!
– проговорил дрожаще.
– Мы жили душа в душу десяток лет. Ты меня знаешь, также, как я тебя. Как же ты мог прийти ко мне с такими гнусными предложениями?

– Если я пришел, стало быть я обязан прийти, - ответил Чернов, отстраняясь от Азефа.

– Борис!
– проговорил Азеф, обращаясь к Савинкову.
– Неужели ты, мой ближайший друг, ты веришь в эту гадкую выдумку полиции? Господи, ведь это же ужасно!

– Мы сейчас уйдем, Иван. Ты не хочешь ничего добавить к сказанному? Ты не хочешь ответить на вопрос Виктора Михайловича?

– Мы даем тебе срок до 12-ти часов завтрашнего дня, - проговорил Чернов.

– После двенадцати мы будем считать себя свободными от всяких обязательств, - подчеркивая каждое слово, произнес Савинков.

10

Эта ночь в квартире Азефа была ужасна. Дети спали спокойно. Но вид освещенного камином кабинета Азефа был необычаен: стулья сдвинуты, ширмы повалены, на полу бумаги, вещи, дверь раскрыта. Растрепанный, в одной рубахе, в помочах Азеф торопливо просматривал кучи бумаг, часть утискивал в чемоданы, часть бросал в пылавший камин. В спальной у темного окна, дрожа, стояла Любовь Григорьевна.

Отрываясь от укладки, Азеф выпрямлялся, с лицом полным испуга говорил:

– Что, Люба? Всё еще там? А?

– Ходят, - из темноты отвечала Любовь Григорьевна.

– Ооооо...
– рычал Азеф, стискивая голову руками, - убьют.

Любовь Григорьевна из-за угла всматривалась в темный бульвар Распай, видела двух в черных пальто, тихо прогуливавшихся по противоположной стороне. Она знала, дозор партии - Зензинов и Слетов.

В час ночи два чемодана были затянуты ремнями. Но выйти из дома нельзя.

– Люба, - проговорил Азеф, - потуши везде свет, пусть думают, что лег спать...
– И скоро в одном белье, так, чтобы его видели с противоположной стороны, Азеф подошел к окну, постоял, электричество потухло, фасад квартиры потемнел. В темноте Азеф одевался. Любовь Григорьевна помогала.

– Господи, Господи, - шептал Азеф, - ты пойми, Люба, ведь если рассветет, я не уйду от них, знаешь, надо идти на всё, я переоденусь в твое платье...

– Ваня, ведь не полезет ничто, - дрожа, проговорила Любовь Григорьевна, Боже мой, какой ужас, какая гнусность, и это товарищи.