Выйдя за ворота тюрьмы, я еще успел увидеть несколько мчавшихся тачанок и верховых, у которых в одной руке была сабля, в другой -маузер.Действительно, освобождение махновцами Екатеринослава от слащевской армии достойно войти в историю гражданской войны как очень значительная военная операция, спланированная и проведенная талантливыми людьми.

Очень жаль, что до сих пор нет объективного освещения событий тех лет. В литературе создан образ махновца, напоминающего бандита. Такое представление является либо отражением образа махновца в сознании испуганного мещанина, либо литератора, писавшего по специальному заказу советской власти или просто не представлявшего характера и мотивов широкого и мощного крестьянского восстания.

За воротами тюрьмы я с бльшим интересом продолжал присматриваться к хлопцам. Вдали, ближе к арестантским ротам, была слышна жалобная песня "не осенний мелкий дождичек...", ее пели несколько голосов. До меня долетели слова: Но тоска, друзья -- товарищи,

В грудь запала глубоко,

Дни веселия, дни радости

Отлетели далеко.

Мне стало грустно. Я отдавал себе отчет, что многие из этих отчаянных молодцов не вернутся в свои дома, не увидят своих матерей, жен и невест. Но вот прозвучали в другом месте бодрые голоса:

Полно, брат -- молодец!

Ты ведь не девица:

Пей, тоска пройдет!...

Младший Каретников, увидев, что я стою под дождем и не знаю, куда мне направиться, подошел ко мне и обнял своими сильными руками. Я заметил, что на глазах его блестели слезы. Он мне сказал, что на тюремнм дворе лежат расстрелянные, в том числе и два анархиста, сидевших с нами в камере. Каретников поднял руку и крикнул: - За каждого из них снимем 10 голов белых гадов.
– - К нам подошла руппа рослых парней, это были односельчане Каретникова. У одного был кувшин со спиртом, он предложил нам выпить за свободу, за волю и счастье народа. Мы отказались от угощения. Каретников только сказал: - Спасибо нашему батько.
– - Он спросил у меня, думаю ли я присоединиться к махновцам или вернусь к своим. Я сказал, что меня ждет мать, повидаю ее, а потом уж решу, что делать. Каретников понял меня и попросил своих односельчан отвезти меня на Философскую улицу к дому ?5, где проживал мой старший брат с семьей. В горде еще продолжалась перестрелка, женщины с детьми и старики бежали к мосту.В толпе мелькнула фигура женщины с ребенком на руках, похожая на Наташу Зарудную. Разве не романтично, что за меня боролась дворянка Наташа Зарудная, что меня, большевика, анархисты везут к моим родным? Разве не удивительно, что из тюрьмы, а возможно от расстрела, меня спасли "свирепые махновские бандиты", аархисты?Как все в жизни противоречиво. В тачанку мы сели втроем. Один махновец правил лошадьми, другой сидел у пулемета. Лошади неслись, возица покрикивал: - Эх вы разудалые, ласточки сизокрылые мои.
– - Махновец, сидевший у пулемета, внимательно следил за чердаками и крышами, откуда нас могли обстрелять. У базарной площади тачанка повернула в сторону Философской улицы, остановились напротив входа в квартиру моего брата. Вся улица была запружена тачанками и махновской кавалерией. Ставни всех квартир в доме были наглухо закрыты.Сойдя с тачанки, я тихо постучал в дверь. Никакого ответа. Я снова постучал посильнее и сказал: - Откройте, это Гриша, меня освободили из тюрьмы.
– Какое-то время за дверью было тихо, потом услышал шум, голоса, плач, внутренний засов был отодвинут, и дверь распахнулась. Я попал в объятия своей матери. Все мое лицо стало морым от слез, меня щупали, словно проверяя, я ли это. Мать начала целовать мои виски и вдруг вскрикнула, оказывается, они у меня стали седыми. Вот такой глубокий след оставила моя первая тюрьма. А шел мне только 20-ый год. На время мы забыли о моих спасителях, а те сидели в тачанке и улыбались, любовались семейной встречей. Думаю, что и они думали о своих семьях, от которых были оторваны революционной стихией. Как тут не вспомнить картину Репина "Не ждали".

Мой брат, его жена, сестры жены, мать и я упрашивали махновцев зайти в дом и отдохнуть в домашней обстановке от непрерывных бдений и скачек по лесным тропам и широкой степи Украины. Они поблагодарили за приглашение, но тказались войти в дом. Мы все стяли на лесенке и видели, как они умчались на своей тачанке в сторону Днепровского моста. В таие минуты меньше всего думаешь о политике, партии, движениях, мне было откровенно жаль расставаться с этими людьми, которых я, может быть, никогда не увижу. А они принесли мне свободу, а может быть, вернули мне и жизнь. Я мучительно думал, почему в жизни все спуталось, настолько спуталось, что мы часто не видим людей с их индивидуальностью из-за каких-то отвлеченных идеологических понятий и догматизма.

Я испытывал странное чувство. Казалось бы я снова на свободе, нахожусь среди близких, которые за мной ухаживают, обмывают, кормят и укладывают в чистую постель. Что же меня тревожит? На улице раздавался топот лошадей, слышны были пулеметные очереди, гул пушек и одиночные винтовочные выстрелы. Армия генерала Слащева обстреливала с Амура город, захваченный махновцами. Снаряды попадали в магазины, в частные дома и вызывали пожары. Красное зарево полыхало по всему небу. Почти по-соседству с нашим домом застрочил пулемет, слышен был визг винтовочных пуль. Но раздавались и голоса пьяных, они во все грло распевали песни, меньше всего думая о смерти.

В эту тревожную ночь я спал не больше двух часов. Утром я заявил своим, что пойду в город искать друзей, тем более, что стрельба затихла. Меня уговаривали, чтобы я никуда не выходил, что в городе неспокойно. Но я настоял на своем. По тихим переулкам я пробирался к центру города, видел, как догорали магазины, а возле них были навалены огрмные кучи спасенных от пожара вещей: пальто, мужские и женские платья, каракулевые и котиковые шапки, кипы разных тканей, ботинки и калоши. Вокруг этих вещей толпами стояли люди, по-очереди получали от махновцев "подарки". Вот на одну деревенскую бабу напялили меховую шубу, а голову покрыли огромным шерстяным платком. Баба вся просияла и сказала: "Спасибо, хлопцы, за подарок", она села на свою телегу и быстро умчалась, как бы боясь, что от нее потребуют деньги за такие дорогие вещи. Такую же картину я увидел возле гостиницы "Франция", где беднякам раздавали шубы, каракулевые шапки, сапоги, ткани и продукты. В толпе добытчиков я не встретил рабочих. В этой дележке участвовали преимущественно крестьянки и городское мещанство, голытьба, особенно с Жандармской балки. Эта пестрая толпа радовалась, что впервые в жизни напяливали на себя драгоценные вещи, о которых они и мечтать не могли. Конечно, никто из них не думал о том, морально или аморально участвовать в этом шабаше. Мне было стыдно смотреть на эту картину, я думал, неужели, это тот народ, за который проливается столько крови, за свободу которого боролись несклько поколений революционеров. Когда я глядел на эту жадную толпу, в голову приходили грустные мысли, и я смутно начинал ощущать, что мои высокие идеалы как бы постепенно превращаются в воздушные замки.

На столбах и театральных тумбах был вывешен приказ махновской армии. В этом приказе запрещались всякие грабежи, нарушения гражданских рав и свобод. В этих же приказах отмечалось, что погромы и антисемитские выступления также будут караться строжайшим образом.

Потом я неоднократно в газете махновцев "Путь к свободе" читал статьи, в которых говорилось о необходимости борьбы с национализмом и великодержавным шовинизмом, отмечалось, что анархисты и их сторонники махновцы по своим убеждениям являются интернационалистами. Мне до сих пор не понятны версии о том, что махновцы, якобы, поощряли еврейские погромы. Эти версии тем более нелепы, что в махновском штабе было немало анапхистов -евреев, а председателем Реввоенсовета махновской армии был еврей Волин.

Мне довелось побывать на митинге в Екатеринославском оперном театре. На этом митинге выступили батька Махно и Волин. Дружба между Махно и Волиным, одним из теоретиков анархизма, началась на царской каторге. В ложах и партере сидели командиры многочисленных отрядов махновской армии. В одной ложе сидел красивый, длинноволосый человек, он все время улыбался и поглаживал свои усы. Мой сосед сказал, что это легендарный Щусь, командир конного отряда, совершавшего стремительные рейды по тылам Белой армии. В другой ложе, к моему удивлению, я увидел Полонского, командира знаменитой "железной повстанческой дивизии" и Бродского, комиссара той же дивизии. Эту дивизию, входившую в 12-ю армию, присоединили к махновской армии для совместных действий против Деникина.