– Говинда - сказал однажды Сиддхартха своему другу, - Говинда, милый, пойдем под банановое дерево - будем упражняться в самопогружении.

И они пошли к банановому дереву и сели под ним - тут Сиддхартха, а в двадцати шагах от него Говинда. И Сиддхартха, садясь, готовый произнести слово Ом, - шепотом повторил стих:

Ом - есть лук, душа - стрела, А Брахма - цель для стрел, В ту цель попасть старайся ты.

Когда прошло время, посвященное самопогружению, Говинда поднялся с места. Уже наступил вечер, пора было приступить к вечернему омовению. Он окликнул Сиддхартху, но тот не отозвался. Сиддхартха сидел, всецело погруженный в самого себя - глаза его неподвижно глядели в даль, кончик языка слегка высунулся между зубов, - казалось он даже перестал дышать. Так он сидел, погруженный в созерцание, мысля Ом - и душа его была стрелой, устремленной к Браме.

Однажды, через город, в котором жил Сиддхартха, прошли саманы - три странника-аскета, высохшие, угасшие люди, не старые и не молодые, с покрытыми пылью и кровью плечами, почти нагие, опаленные солнцем, окруженные одиночеством, чуждые и враждебные миру, пришельцы и исхудалые шакалы в царстве людей. Знойным дыханием безмолвной страсти веяло от них, - дыханием изнуряющего радения, беспощадного самоотрешения.

Вечером, когда миновал час созерцания, Сиддхартха сказал Говинде:

– Друг мой, завтра с рассветом Сиддхартха уйдет к саманам: он станет саманой.

Говинда побледнел, когда услыхал эти слова, когда в неподвижном лице друга прочитал решимость -- непреклонную, как пущенная из лука стрела. И сразу, с первого же взгляда Говинда понял: "Вот оно - началось! Уже Сиддхартха вступает на свой путь, уже начинает свершаться его судьба, а с ней и моя". И он стал бледен, как сухая кожица банана.

– О, Сиддхартха!
– воскликнул он, - позволит ли твой отец?

Сиддхартха взглянул на него, как пробудившийся от сна. С быстротой стрелы, он прочел то, что происходило в душе Говинды, прочел его страх, прочел его покорность.

– О, Говинда, - сказал он тихо, - не будем расточать напрасно слов. Завтра с наступлением дня я начинаю жизнь саманы. Не будем больше говорить об этом.

И Сиддхартха вошел в горницу, где на плетеной циновке сидел его отец. Он стал за его спиной и стоял так до тех пор, пока отец не почувствовал, что кто-то стоит позади его. И сказал брахман:

– Ты ли это, Сиддхартха? Поведай же то, что ты пришел сказать.

И ответил Сиддхартха:

– С твоего позволения, отец, я пришел сказать тебе, что сердце велит мне завтра покинуть твой дом и уйти к аскетам. Стать саманой - вот в чем мое желание. Да не воспротивится этому отец мой!

Брахман молчал - молчал так долго, что звезды успели переместиться в маленьком окошечке и изменить свое расположение, пока в горнице длилось молчание.

Безмолвно и неподвижно, со скрешенными руками, стоял сын, - безмолвно и неподвижно сидел на циновке отец. Звезды же передвигались по небесному своду. И сказал отец:

– Не подобает брахману говорить резкие и гневные слова. Но гнева исполнено мое сердце. Да не услышу я эту просьбу из твоих уст вторично.

Медленно поднялся с места брахман. Сиддхартха же продолжал стоять, безмолвный, со скрещенным - Чего же ты ждешь?
– спросил отец.

– Ты знаешь!
– ответил Сиддхартха.

В гневе покинул горницу отец; в гневе он отыскал свое ложе и опустился на него.

Прошел час, а сон все еще не сомкнул его очей. Тогда брахман встал, прошелся по комнате и вышел из дому. Через маленькое окошечко заглянул он в горницу и увидел, что Сиддхартха стоит на том же месте, скрестив руки, непоколебимый.

Белели в сумраке его светлые одежды. С тревогой в душе вернулся отец на свое ложе.

Прошел еще час, а сон все не приходил. Тогда брахман снова встал, ходил взад и вперед, вышел из дому и увидал, что луна уже взошла. Через окошечко в заглянул он в горницу - Сиддхартха стоял все на том же месте, со скрещенными руками, и лунный свет играл на его обнаженных коленях. И полон заботы вернулся отец на свое ложе.

И снова он приходил - через час, через два, заглядывал в маленькое окошечко; Сиддхартха все так же стоял - при свете луны, при свете звезд, в темноте. Каждый час, молча, брахман выходил, заглядывал в горницу, видел неподвижно стоящего, - и сердце его наполнялось гневом, тревогой, трепетом и горем.

Но когда в последний час ночи, перед рассветом, он вышел опять, то вошел горницу и, взглянув на стоящего юношу, который показался ему выросшим и каким-то чуждым, сказал:

– Чего ты ждешь, Сиддхартха?

– Ты знаешь.

– Ты все будешь стоять так и ждать, пока не наступит день, полдень, вечер?

– Я буду стоять и ждать.

– Ты устанешь, Сиддхартха!

– Устану.

– Ты умрешь, Сиддхартха!

– Умру.

– Ты предпочитаешь умереть, чем слушаться отца?

– Сиддхартха всегда слушался отца.

– Так ты отказался от своего намерения?

– Сиддхартха сделает то, что прикажет ему отец.

Первый проблеск зари проник в горницу. Брахман увидал, что колени Сиддхартхи слегка дрожат. Но в лице Сиддхартхи не было дрожи. В бесконечную даль были устремлены его глаза. И понял отец, что Сиддхартха уже не с ним, не в родном доме, что он уже покинул его.