Наконец, я решил сделать пирожные, причем тесто сделать частично по одному рецепту, частично по другому, а крем вообще от фонаря. Однако, достав продукты, я поначалу слегка струхнул, я никогда еще не брался ни за что подобное. Но уж больно велик был соблазн. Я вздохнул, поменял местами тарелки, потом представил себе еще раз, как приятно будет Марии, и взялся за дело.

Провозился часа два, не меньше. Ну и морока же это была! Я весь взмок, бегая у плиты. Не успевал я готовить одну партию, как другую уже надо было вытаскивать, а тут еще крем кипеть начинал, количество грязной посуды накапливалось со злорадной быстротой, а открытая духовка садистски жарила в спину. Но обошлось все даже благополучнее, чем я ожидал, если не брать в расчет такие мелочи как то, что я заработал ожог на большом пальце и насыпал в тесто соды, забыв развести ее уксусом. Мария была в восторге. Мне даже жалко было есть, но Мария заявила, что если я не буду есть, то она тоже не будет. Ну за что такая несправедливость, спрашивается?

После первого успеха я пошел в разгон. Я каждый день готовил для нее что-нибудь. Мы даже не успевали съедать.

– Ты меня закормишь сладким. Ты что, хочешь, чтобы мама у тебя стала толстая?

Я сказал ей, что, по-моему, толстеют не от еды, а от безделья.

– Хм. Что-то в этом есть, - согласилась Мария.

Но на всякий случай я стал делать перерывы, раз уж она так боится растолстеть.

Я подумал, почему это так здорово, когда Мария печет куличи на Пасху? Ведь, если разобраться, то они не так уж и сильно отличаются от какого-нибудь обыкновенного кекса. Все дело в том, что это не просто воскресенье, а Пасха, и от этого они делаются в десять раз лучше. И тогда я стал придумывать всякий раз какой-нибудь праздник. В календаре, кроме всякой дребедени, ничего не было, и мне приходилось придумывать праздники самому, сочинять к ним какие-нибудь истории, вобщем, заставлять работать фантазию. Идея была гениальная, и Мария ее тут же подхватила.

Но по-настоящему я оценил ее уже много позже, когда понял, как это ценно, уметь сделать из обыкновенного, буднично-заурядного, серого дня волшебный праздник. Сколько раз одно только это умение и спасало меня от депрессии.

В тот раз нам хватило на два дня. На другой вечер мы доедали остатки, и за чаем Мария сказала: "Побудешь один вечер без меня?"

А я сказал: "Не заботься об этом".

Она вернулась очень поздно. Почти в два часа ночи. Я не спал, ждал ее. Лида подвезла ее на своей машине. У нее был зеленый горбатый "москвич". Мария иногда пользовалась им, но на озеро мы поехали на другой машине.

Я так до сих пор и не знаю, на чьей.

На Пасху она пекла куличи. Как обычно, один большой и два маленьких. Глазури она не жалела. По всей квартире пахло ванилью и сдобой. Весь день хлопотала. С утра затеяла уборку, и я удрал на балкон с магнитофоном и Шекспиром. Когда пылесос затих, вернулся.

Потом она стала варить творог, готовить салаты.

– Открой, пожалуйста, горошек.

Я помог ей очистить картошку и порезать ее мелкими кубиками.

К вечеру она притомилась. Прилегла на диван с журналами мод.

– Скоро лето, а у меня еще ничего нет. У тебя, кстати, тоже.

Время шло. Я метался на кушетке и вздыхал. Голова была как чужая, предательница, а ладони потные. Я бился головой об подушку. Потом сказал очень громко: "Сегодня. Сейчас".

Закусил подушку и лежал.

Мария говорила: "Или сомневаться, или делать. Одно из двух".

Я заставил себя встать на ноги. Потом стал идти.

Она была в комнате. На диване. Полулежа. Не слышала меня, как я дышу. Листала журнал.

Я оторвался от косяка и вышел на свет. Стал приближаться.

Я пристроился рядом с ней. Пододвинулся ближе.

Руки хотели удрать. Я обнял ее.

Не отрывая глаза от журнала, она положила на меня руку. Все колотилось внутри. Я потянулся лицом к ее груди, к ней, я ничего не видел кроме нее. Легко бы упасть, я держался навесу, боялся, что сейчас упаду, не хватит сил, тянулся, я видел, приближался, каждую нить ткани, я видел... Ну что ты.

– Не маленький ведь, - она строго убрала меня.

В горло впилась боль, в глаза. Оборвалось. Она уронила журнал.

Она встревожилась.

– Что с тобой? Иди... иди ко мне, - она открылась.

Я отшатнулся. Из-за слез я ничего не видел. Я вскочил с пола и стал пятиться. Оступился, упал, больно ударившись. И тогда я зарыдал. Ее фигура подалась ко мне. Я бросился прочь из комнаты. На лестницу, из дома. Во дворе не было никого. Я рухнул на скамейку. Жизнь была кончена.

Все замерло в сумерках и жалело меня. Я рыдал.

Она вышла из подъезда. Села рядом. Потом сказала: "На, надень, прохладно уже".

Она протянула мне что-то. Я взял, комкая мягкую ткань. Мы долго сидели.

Она обняла меня, Прости. Поцеловала.

– Прости меня.

Я всхлипывал. Не плачь. Пойдем домой. Пойдем.

И мы ушли домой. Я все пытался сглотнуть, и не мог.

Наверное, то же самое испытывает голова, когда она катится из-под ножа гильотины. Только заплакать не успевает.

Она показала мне выбранный костюм: "Нравится?"

Я кивнул. Она сказала: "До лета успею? Надо успеть".

Когда мы поехали на озеро, она надела его. Второй раз. Первый раз - в кино.