– Не стоит трудиться, - процедил Гарри Гриден.
– Мы подыщем себе эпоху, где у людей более изысканные манеры. Хелен, у тебя легкая рука, попробуй ты.

Под пристальными взглядами мужчин Хелен осторожно повернула красный диск и нажала клавишу.

И снова белая пелена на мгновение скрыла их от опасностей, но этого мгновения было достаточно, чтобы Хелен мысленно перелистала страницы истории. А в следующую секунду ей захотелось разрыдаться от отчаяния и бессилия, от невозможности проснуться и стряхнуть с себя сон, в котором один кровавый кошмар сменялся другим, таким же кровавым и жестоким.

На этот раз машина времени высадила их на узкой крутой улочке с пяти-шестиэтажными зданиями, по которой прямо на них неслись воины в кожаных доспехах с бронзовыми нагрудниками, со щитами и короткими мечами наголо. Не медля ни минуты, пришельцы из другого времени бросились в ближайший дом, бегом взлетели по неказистой лестнице на площадку первого этажа. Дверь в комнату была не заперта, в углу сидела женщина в голубой тунике, прижимавшая к себе троих детей. Беглецы вошли в комнату и сгрудились у стены.

Женщина с испугом наблюдала за ними, но все попытки Хелен улыбкой приободрить ее не увенчались успехом. Браун осторожно подошел к окну. Он уже начал догадываться, куда их занесло. Улица упиралась в холм, на котором виднелась крепость. Над крышами домов проносились клубы дыма. Предсмертные вопли и победные крики оглашали окрестности, шли ожесточенные уличные сражения.

– Карфаген, - промолвил Браун.
– Заклятый враг Рима доживает свои последние дни, Карфаген должен быть разрушен! Веками здесь будет царить запустение. Веками... Ага, похоже, нас заметили.

На лестнице раздались шаги, и через секунду в дверях появился римский легионер. Не обращая внимания на снедаемого любопытством Брауна и лишь скользнув взлядом по остальным, он каким-то шестым чувством сумел правильно определить жертву и шагнул в сторону сжавшейся в углу женщины. Занес для удара меч...

Взвизгнув, Хелен бросилась на воина. Римлянин резко повернулся, сделал короткий выпад мечом. Чья-то рука остановила Гарри Гридена, рванувшегося было на помощь. Белая пелена времени скрыла тело Хелен, распростертое на полу.

Карл Браун шагал впереди и внимательно оглядывал песчаные холмы. Раскаленное добела светило щедро обдавало пустыню жаром. Браун расстегнул пеструю рубашку из чистого хлопка, разрисованную пальмами и автомобилями, по обнаженной груди стекали струйки пота. За ним, тяжело дыша, шагал Фридли, чей элегантный костюм превратился в жалкое рубище. Одной рукой он тащил за собой машину, другой поддерживал обмякшее тело Гридена, парившегося в своем нелепом костюме десантника. Ноги вязли в горячем песке. В ушах все еще отдавались звуки битвы: топот и ржание коней, скрежет боевых колесниц, дикие крики озверевших солдат, стоны побежденных. Нестерпимо хотелось пить.

– Я больше не могу, Карл. Мне нужно хоть немного отдохнуть, - сказал он, выпуская из рук машину.

Браун оглянулся, внимательно посмотрел на обоих, потом еще раз окинул взглядом окрестности.

– Ладно, сделаем привал.

Фрили развязал рюкзак и достал флягу с водой. Гарри Гриден устроился в сторонке. После того, как они покинули гибнущий город, он не проронил ни слова. Несколько минут все молчали. Однако вода, таблетка стимулятора и отдых быстро вернули Фрили силы и доброе расположение духа.

– Чертовски жаркая страна, - пробормотал он.
– Ты говоришь, Египет... Значит, снова кровь...

– Я имел в виду эпоху, а не место, - уточнил Браун.

– А уж египтяне поднаторели в искусстве убивать! Наверное, мы в Палестине, а может, даже еще дальше на Восток.

– Я уже вдоволь насмотрелся на кровь... Карл, неужели же вся история человечества настолько отвратительна?

– В целом, да. Разумеется, в ней можно найти времена спокойствия и расцвета. Но в такие эпохи мы попасть не можем.

– Структура времени?

– Да, все дело в структуре времени, - подтвердил Браун.
– Люди привыкли рассматривать историю и время как два независимых друг от друга явления. Видеть в истории хаотическое смешение судеб и событий разыгрывающихся в равномерном потоке времени. Само время понимается при этом как некое четвертое измерение, кристально чистое и божественно непознаваемое, независимое от ужасных событий и несчастных судеб... Однако на самом деле все не так просто.

Он полулежал на песке с видом скучающего на пляже толстяка-курортника. Лицо его выражало покой и довольство. Золоченая оправа очков поблескивала на солнце, казалось, от жары Браун размяк и стал словоохотливее.