Калиник оказался человеком среднего роста и неприметной наружности. Лишь большие и блестящие оливковые глаза придавали его смуглому бородатому лицу выразительность. С виду Калинику можно было дать от тридцати до сорока лет, поскольку борода его старила, а глаза молодили.

Когда Тихон рассказал ему о намерении молодой боярыни искать в Суроже монаха Антония, толмач сперва удивился, а потом неодобрительно покачал головой:

— Нет, сударыня, не стоит тебе ехать в такую даль. Ты только понапрасну потратишь время и средства, да еще и подвергнешь себя опасности. Вряд ли это тот самый человек, которого убили семь лет назад.

— Но я должна поехать и убедиться, иначе душа моя до смерти будет неспокойна! — заявила Дарина.

— Она права, — вдруг поддержал ее Тихон. — Мудрые говорят: лучше жалеть о том, что сделал, нежели о том, чего не сделал.

— Ну, воля твоя, боярыня, — развел руками Калиник. — Если мне заплатят за мою работу, то я всегда готов быть и проводником, и толмачом.

— Заплатят, не сомневайся, — заверила Дарина. — Ты только привези меня в Сурож, к Антонию.

— Я этого Антония не видел, — пожал плечами Калиник, — но Фьяманджело знаю. Так что если монах служит у Фьяманджело, то я тебя приведу куда надо. Только бы пират никуда не уплыл до нашего приезда.

— Фьяманджело собирался до самой осени пробыть в Суроже, — сообщил Тихон. — Если он и уплывет, то не дальше Кафы. Сейчас генуэзцы свозят в Кафу много леса и рабов, чтобы отстраивать город.

— Только разговаривать с Фьяманджело я не берусь, — заявил Калиник. — От этого пирата не знаешь, чего ожидать.

— Я сама поговорю с ним, только ты научи меня по дороге латинскому наречию! — попросила Дарина. — Я сумею убедить даже самого жестокосердного разбойника!

— Да? — усмехнулся Калиник. — Но ты, сударыня, будь все время в монашеском платье, чтобы Фьяманджело питал к тебе хоть какое-нибудь почтение. А вообще-то невинным женщинам в пиратский вертеп входить опасно.

— Но какой веры этот Фьяманджело, если дружит с православным монахом? Разве он не латинянин?

— Бог знает, какой веры этот пират, — пожал плечами Калиник. — Я думаю, что он вообще безбожник.

— Пусть так. Мне бы только увидеть Антония — и все сразу станет на свои места! — воскликнула Дарина.

Тихон и Калиник переглянулись, удивленные ее искренним воодушевлением.

— Бог да поможет тебе, доброе дитя, — вздохнул Тихон и, благословив Дарину на прощание, ушел.

Калиник обсудил с молодой боярыней условия предстоящего путешествия, пообещав сохранить в тайне ее имя и звание. Для всех участников каравана, кроме Мартына и Ка-линика, онадолжна была стать монахиней, сестрой Дарией. Купцы из Шумска и Кременцаусловились съехаться в Меджибож через неделю и начать отсюда свое путешествие. Почти все они были знакомы с Калиником, который уже не раз проводил их по беспокойным дорогам и помогал объясняться с разноязычными жителями Тавриды.

Возвращаясь из Меджибожа домой вместе с Мартыном, Дарина не утерпела и рассказала ему, что Антон когда-то по ошибке посчитал его предателем. Мартын, опечалившись, теперь не менее Дарины желал поскорее найти своего друга и оправдаться перед ним.

Молодая женщина старательно готовилась кдальней поездке. В Меджибоже было куплено монашеское платье, платок и удобная обувь для дороги. Несколько золотых монет из тех, что были припрятаны боярынями на черный день, Дарина поместила в кошель, который тщательно пришила к поясу, скрытому под монашеским покрывалом.

И вот день отъезда наступил. Святослав, которому не говорили, что он расстается с матерью надолго, попрощался с нею без слез, и Дарина, собрав всю свою волю, постаралась не заплакать при сыне.

Когда же няня увела мальчика, Ксения и Дарина всплакнули на плече друг у друга.

— Береги себя, дитя мое, — сказала боярыня Ксения, перекрестив невестку на прощание. — Если, не приведи Господь, я потеряю еще и тебя, как Антона, жизнь моя покатится под уклон. И тогда не знаю, достанет ли мне сил вырастить Святослава.

— Я верю, матушка, что судьба нас еще порадует, — сказала Дарина, улыбаясь сквозь слезы.

Скоро они с Мартыном уже сидели на лошадях, а третья лошадь была навьючена дорожными припасами.

— Береги боярыню, Мартын! — напоследок крикнула Ксения верному монаху.

Уезжая, Дарина долго оглядывалась надом, где оставался маленький сын с больной свекровью, и минутами сомневалась в своем отчаянном решении ехать навстречу неизвестности.

Когда вдали между прибрежными горами открылось море, Дарина испытала ни с чем не сравнимый восторг. Сияющая на солнце синь с белыми барашками волн показалась ей чудесным видением, похожим на преддверие рая. На минуту забывшись, женщина кинулась вперед, желая получше разглядеть божественную красоту вольной стихии. И только преданный и осторожный Мартын вовремя остановил ее порыв. Ведь до сих пор, на протяжении всего пути, Дарина вела себя как истинная монахиня, была сдержанной и строгой, почти не поднимала глаз и не выказывала своих чувств.