— Что ты? О чем? — просил Буров, чувствуя заторможенность в восприятиях и стараясь преодолеть ее.

— Я про хлопцев, где же они?

Буров смолчал, шаркнул сапогами по присыпанному пеплом куску железной кровли.

В руинах Карпухин отыскал скатку, прожженную в двух-трех местах, шинель в общем годная. Пощупал сукно:

— Кровная драп-дерюга. Сподобится нам, товарищ сержант?

— Сподобится, — сказал Буров. — Ищи боеприпасы, оружие.

Они бродили по развалинам, сопровождаемые хилыми, ломкими тенями. Наклонялись, разгребая золу. Вот опорожненный, без крышки, магазин от ППД, обоймы пустые, а вот и с патронами. Рассыпанные патроны. Подберем. Овощехранилище, где был склад боеприпасов, взорвано, рассчитывать не на что. Подобрали и саперную лопатку в чехле — сгодится!

Слышно, как за околицей пролаяла дворняжка, с улицы ей отозвалась другая. Село живо? На площади, возле правления колхоза, зафыркал мотор. В селе немцы?

Остановились. И вдруг услышали шепот из кустов:

— Пшиятели! Цэ то я, Теодосий Поптанич…

Буров от неожиданности обезголосел, Карпухин сдавленно переспросил:

— Кто, кто?

— Цэ то я, Поптанич Теодосий… Ты Сашко, га?

— Ну, Сашка.

— Пшиятели, идить до мэнэ, в схорон.

— Это колхозный бригадир, — сказал Карпухин Бурову. — Я знакомый с ним, бывал в увольнении. Мужик навроде нашенский.

В кустах, за разрушенным блокгаузом, увидали усатого волыняка в кургузом пиджаке с продранными локтями. Покусывая усы, подтягивая заправленные в сапоги брюки, он говорил быстро и отрывисто, переспрашивал: «Разумиете, пшиятели?» Разумели. Не понять было нельзя: на смеси украинского, польского, русского, мадьярского, словацкого рассказывалось, как погибли последние защитники заставы.

Ворвавшиеся на заставу немцы избивали лежавших без сознания, израненных, покалеченных пограничников прикладами, кололи тесаками, топтали сапожищами. Единственным оставшимся в живых был ефрейтор Лазебников, художник. Его посчитали за труп и не добили. Волоча перебитые ноги, он приполз в село, укрылся в семье Станислава Демковского. Немцы разнюхали, выволокли Лазебникова во двор и пристрелили заодно с хозяином. Когда немцы, подобрав своих раненых и убитых, убрались с заставы, туда пришли Теодосий, старик Ян Сень и его дочка Фелиция, с которой гулял старшина Дударев. Похоронили убитых пограничников в братской могиле.

— И командирские жены, Надя с Маринкой, там закопаны? — спросил Карпухин.

Теодосий кивнул. Буров попросил:

— Покажи могилу.

За кустарником, где оплывшая траншея, — холм. На холме — пограничная фуражка с измятым верхом и сломанным козырьком. Увидав эту фуражку, Буров покачнулся, его поддержал под руки Поптанич. Земля плыла перед глазами, размываясь в очертаниях, теряя устойчивость. Буров пересилил себя, спросил:

— Кто плачет?

— Я, — сказал Поптанич, — жалкую за панов командиров, за старшину Дударева, Кульбицкого, та и за усих жолнеров жалкую, за Надиюз Мариной жалкую…

— И я плачу, — сказал Карпухин. Буров скрипнул зубами.

— Отставить слезы!

Всхлипывая, Карпухин утерся рукавом. Теодосий закусил ус: «Иой, йой, лышынько!». Буров скрипел зубами и покачивался.

На селе просигналила автомашина, сноп света лег на сады. Затарахтел мотоцикл. Теодосий сказал, что немаки на постое, не можно мешкать, вытащил из холщовой сумки хлеб, сало, луковицу, передал Бурову, объяснил: прихватил с собой харч, ну как кто живой из прикордонников? Буров пожал его бугристую от мозолей руку.

— Спасибо, товарищ. Прощай. Про нас ни звука. Разумиешь?

— Разумию, — сказал волыняк. — Закуда пойдэтэ, товаришши?

— На службу, — сказал Буров.

— Остерегайтесь иуд. Оден иуда продаешь усих.

Он исчез в кустарнике, а Буров и Карпухин побрели наискосок, двором.

У бомбовой воронки, зиявшей колодцем, Карпухин подтолкнул Бурова локтем в бок. Тот спросил:

— Что?

— Господи Иисусе, человечья лапа!

— Где?

— Да вон, вон, господи ты боже праведный!

Из-под размозженного бревна высовывалась кисть со скрюченными пальцами. Буров опустился на корточки, сдул с руки пепел. Манжетка гимнастерки. Наколка-звездочка между большим и указательным пальцами. Кто-то из наших: Он потащил за холодные липкие пальцы — и вместе с Карпухиным отшатнулся: рука подалась, потому что тела не было. Была одна рука, оторванная по плечо; пальцы сведены предсмертной судорогой, кость раздроблена, рукав изодран, стойкий запах гниения.

— А это… остальное? — отупело спросил Карпухин и заглянул на дно воронки. — Нету, ей-богу, нету… Человека захоронили, а руку оставили?

— Саша, у кого была наколка на правой руке?

— Звездочка наколота у старшины Дударева. Не он ли?

— Еще у политрука была звездочка…

На селе сигналили уже не одна, а две автомашины. Лунную землю полосовали лучи фар — рыжим по голубому.

— Саша, а чью шинель мы подобрали? И не полюбопытствовали… Взгляни! — сказал Буров, понимая: говорит и делает не то, что нужно, сейчас надо без промедления уходить с территории заставы, покуда немцы их не зацапали.

— Есть, взглянуть, товарищ сержант, — сказал Карпухин и, распотрошив скатку, отвернул воротник. На вшитом кусочке полотна химическим карандашом: «Ф. Лобанов». Буров сказал: