Саднило скулу. Серый отогнул козырек, что от солнца, на обратной стороне было зеркальце. Испачкал руку. Отер ее об шинель. Навел зеркальце на себя. Вспухшая розовая царапина тянулась к носу. Обработать бы перекисью, подумал Серый. Пойду звонить, сказал он и, запахнув шинель, пошлепал по снежной каше к автомату. Ты скажи, что машину надо мыть после пьяни! закричал в окно Гусев. Диспетчеру Центра Серый сказал, что кончились шприцы, просил отпустить на подстанцию. Диспетчер, голос незнакомый, запальчивый, ответила, что вызов все равно даст, вызовов полная кошелка, кипятите шприцы сами. Это был запрещенный прием, рассчитанный на зеленого идиота, никаких шприцов никто и никогда на вызовах не кипятил. Диспетчерша свою промашку, видимо, поняла, спеси убавила и попросила в результате, чтобы он поехал на Малую Бронную, хоть посмотрел, что там с мужиком семидесяти лет, у которого заплохело сердце, уже второй раз звонят. Если что, вызывайте на себя, а потом без отзвона на подстанцию! Ладно, сказал Серый, заранее испытывая жжение в животе оттого, что придется объясняться с Гусевым. Тот рассвирепел однозначно: В сортир сходить некогда! И грубо дернул рычаг скоростей. При такой работе все шофера скоро разбегутся! Пашешь, пашешь и все плохой! Что я казенный? Все мы казенные, резонно отвечал Серый отвернувшись. Мотор взревел, рявкнул и осекся. Рафик, скакнув с места, замер. Серого бросило вперед. Потому и вызывают без конца, что бесплатно! Гусев снова включил зажигание, загремев ключами. Распустился народ, разбаловался! Все хотят ни хрена не делать, а побольше хапнуть! Точно Сталина на них нужно! Это на тебя Сталина нужно, с неприязнью к обоим думал Серый. Потому что ты печку не топишь и бензин воруешь! Рубль бы стоило, не вызывали почем зря! Ладно, Виталий, поехали! По дороге на Бронную, под вопли Гусева, сочувственно подхмыкивая и глотая кислую слюну, Серый думал о том, что вызовов действительно становится с каждым годом все больше, но процесс этот неумолим. Днем оно не страшно. Что день на скорой? Взмах ресниц. А ночами теперь невозможно. На последних сутках он сделал двадцать пять вызовов, совсем не ложился. И нет сил работать на полторы ставки, на износ работа. Ломовая работа, что говорить. И легче не будет, как ни увещевай, как ни советуй. Почемупусть решают социологи. Ясно односама жизнь хоть и стала лучше, но стала тяжелее. Днем рвут душу людям, ночью люди рвут душу скорой. И не от зла рвут. А от страха умереть. Цапнет ли боль за сердце, ухнет ли колокол в голове, перекосятся ли в глазах стены, или зажмет живот кто-то в крепкий кулак, мечется несчастный обезумевший человек, и кудахчут бестолково вспуганные родственники. И в неодолимом единственном стремлении этот страшный страх на кого-нибудь сбросить хватаются за телефон. Разные были люди за его скоропомощный век, долгие девять лет на скорой. Но всем было страшно.

В большинстве это все-таки были женщины. Одинокие, мучаемые бессонницей, сердцебиением, головной болью и тоской. Для них живой голос ночью, пусть хриплый, пусть грубый, облегчение. Капризных жен разного начальства лечил он, и юных истеричек, и настороженных пожилых матрон. И старушек в неописуемом количестве, старушек, с окаменевшими от магнезии ягодицами, но мечтающих еще об одном уколе, потому что другой помощи они не знают. Эх, старики, старики! И они хотят жить, пусть уверяют сколько угодно, что отжили свое и пора на тот свет. Нет. Никому на тот свет не хочется. И этой сирой бабке, что умирает в филевской клоповной каморке, тоже не хотелось, пока она могла видеть свет в немытом окошке. Вспомнилась разоренная божница, дырки в стене, черные полоски на обоях, там, где были края икон, ржавый гвоздь с клочком бечевки. Представились золотушные соседи, как они перетаскивали иконы к себе и прятали. Или племянничек из Текстилей руку приложил? И вынес вместе с обручальным кольцом и старыми настенными часами?

Снова накрыло Москву грязным одеялом. Посыпался дождь, забил костяшками по жестяной крыше. Запруженный Кутузовский проспект свистяще шипел, будто сжатый пар вырывался из мокрого асфальта. Ну и мразь! сказал Гусев. Заскрипели по стеклу черные резинки очистителей, стирая быстрые светлые ручейки. К кому он только не приезжал! К старым и малым, худым и толстым, горбатым и красоткам, ипохондрикам и неудачливым самоубийцам, и к алкоголикам в похмелье, раковым больным, диабетикам, температурящим, кашляющим, задыхающимся, наркоманам, большим начальникам и маленьким чиновникам, заслуженным артистам, торгашам, обожравшимся иностранным туристам, милиционерам, скромникам, бузотерам, наглецам, сутягам… Да что там перечислять! Всем им было страшно! Разные они были. Но честные, добрые, те реже вызывали. Таким стыдно лишний раз потревожить. В страхе за свою жизнь только и открывает человек свое нутро. Гол человек, если он в страхе! Мысль, конечно, не новая. Но встречаться с этим, мягко говоря, не всегда приятно. Даже, казалось бы, когда можно торжествовать. Как было с тем атлетом, автомобилистом, что корчился на широкой арабской тахте и шептал: Помогите, доктор, помогите! Серый сразу его узнал, красивого, белокурого, мощного. И, методично выслушивая, а потом аккуратно ощупывая, не пропуская ни одного квадратного сантиметра этого удивительно развитого тела, говорил себе так: Вспомни! Ну, вспомни, того человечка, то ничтожество, которое пыталось перейти однажды теплым августовским утром Садовое у Калининского проспекта. Там светофора нет, и поток машин непрерывно накатывается на переход. Вы катите и катите, но редко кому из вас взбредет в голову остановиться, чтобы пропустить пеших людей, что тесно скопились на островке и жмутся, и не решаются ступить на мостовую. Нет, тебе не вспомнить, как стал перед тобой автобус, уступая великодушно дорогу пешим, и они заторопились, суетливые, как ты выскочил из-за автобуса и снарядом понесся в этих пигмеев. Ты торопился, супермен! Тебе надо было срочно по каким-то делам! Сколько же вас, деловых, с неотягощенной душой, развелось в нашей многострадальной Москве! Может быть, ты помнишь только, как один из пигмеев, отпрянув, хлопнул по блестящей крыше твоей новенькой лады и закричал: Что ж ты творишь, гад!? Это был я. Ты оглянулся, запоминая, свернул за угол, затормозил и первым долгом, выскочив из машины, ощупал кузов. Теперь я тебя ощупываю и, клянусь Скорой помощью, делаю это не менее заботливо, потому что какой ты ни есть паршивец, но потроха у тебя могут быть с гнильцой. Белый халат удивительным образом меняет внешность человека, впрочем, если бы ты не бросался от ужаса по тахте и не закатывал глаз, может ты бы меня и узнал… А тогда, братец, ты бы мог меня убить, если'бы тебе сказали, что наказания не последует. Ты и тогда испугался. Свидетелей испугался. Старика, что стучал на тебя клюшкой. И других, которые были вокруг, грозили и охали. Было бы это ночью, в темном месте… Как ты тогда тряс кулаками! Помнишь, что ты кричал? Тварь! Тварь! Сейчас ты кричишь: Доктор! Доктор! Делайте же что-нибудь! Серый помнит, как, уносясь тогда в троллейбусе от злополучного перекрестка, повторял в ярости одно: Ну, попадешься мне! Вызовешь скорую! Вызовешь! Рано или поздно! И вот, вызвал. И ничего. Он был здоров, атлет тридцати пяти лет, Серому ровесник, а шарахался, как вспугнутый таракан, из-за своей распущенности, не умея совладать с собой, и, не умея совладать с собой, задыхался от страха. И не было у Серого ни омерзения, ни сладчайшего чувства собственного превосходства. Слабенькое злорадство он испытал, конечно, увезя красивого в больницу, на другой конец Москвы. Попросил, чтобы дали больничку подальше. Надо полагать, из приемного его выгнали после осмотра. Следовало бы всадить ему кубиков двадцать магнезии послойно, по методике фельдшера Алика Жибоедова, оставить память на всю жизнь. Когда-то, по неразумной молодости, так бы и сделал. Затих бы сразу, будьте уверены! Да что-то мешало наказать наглеца. Потому что сказано было: Не вреди! Эх! Эх!

Мокрая Москва уползала назад. Места, где он знает все дома по но-мерам, все дворы, изученные до последнего мусорного контейнера, все подъезды, этажи, лифты. Стал считать, сколько вызовов он сделал в своей жизни, если исходить в среднем, ну, скажем, из семнадцати-восемнадцати за сутки. Семнадцать помножить на одиннадцать, это в месяц, потом снова на одиннадцать. Это в год. Но тут же сбился и решил, что когда-нибудь этот подсчет обязательно осуществит. Надо было ехать через Калининский, на Смоленке сейчас затор. Но Гусев направил рафик по Дорогоми-ловке, к Бородинскому мосту. Пусть. Как знает. Дождь иссяк, и будто похолодало. Славное времечко для скорой! Серый попытался увидеть, охватить Москву как бы сверху, космический овальный пирог, с живой шевелящейся начинкой, от Медведкова до Теплого Стана, от Борисовских прудов до Рублева. И везде скорые, скорые, барахтается скоропо-мощное племя. По мокрому и скользкому, по снежной мешанине, через хляби переулков пробираются замызганные, в коросте кареты. Во лбу вы-росты. Фара-крест справа и фара-крест слева. Рога. Снуют рогатые, рыскают с вызова на вызов, с вызова на вызов. В рогатыхразные-всякие. Совсем юные или заматерелые, как он сам. Пылкие романтики, и алкаши, и честняги трудолюбивые и терпеливые. И попросту талантли-вые врачи. И глубоко запрятанные человеконенавистники. И вороватые. И такие, и сякие. Масса. Частенько не шибко грамотные, частенько гру-бые, хамоватые. И сами больные. У кого язва желудка, у другого радику-лит, гипертония, геморрой. Простуженные, дохающие, в прокуренных ка-бинах. Как хотел Серый раньше, давным-давно, рассказать людям, что такое скоропомощные сутки! Чтобы почувствовали люди двадцать четыре часа вызовов, почти не слезая с колес, давай, давай, тащи, вези! О десятых этажах без лифта в четвертом часу утра, о налитых ногах-колодах, когда свалился на кресло, а тебя снова трясут, давай, давай! О жестяном холо-де ночной зимней машины, когда зубам не остановиться от дикой озноб-ной пляски. Как звереешь сам, потому что сколько раз на день ты был облаян, обматерен! Как об этом рассказать? Как рассказать о пьяни с раз-битыми харями, о крови, вони, о руках по локоть в дерьме, о всей драной человеческой изнанке, которую никто не подумает скрыть от скороломощ-ного врача, а, наоборот, постарается запихнуть ему в глотку? Как об этом рассказать тем, кто завидует его работе? Скажите, пожалуйста, сутки от-работал и двое дома! Двое суток дома! И почти триста рублей! Вишь как! Деньги получаете большие, так не жалуйтесь! То обстоятельство, что зара-батываем мы, так сказать, себе на похороны, можно не учитывать. Не вся-кий выдержит, кто за денежками к нам бежит. Пока выслугу наездишь, кровью захаркаешь. Людям рубль в чужом кармане червонцем кажется. Соответственно, в своем они червонец видят рублем. И поместить себя на место другого люди обожают. Им, людям, это ничего не стоит. Они это де-лают запросто, с большой охотой. Языком. Я бы на вашем месте… Не думая, не понимая, не подозревая, что быть на месте другогосамое трудное в мире умение. Недостижимое!

Даже, если бы он мог рассказать обо всем этом и всему миру, изме-нить ничего нельзя. Но рассказывать никому и ни о чем не придется. Это бессмысленно. Вопи сколько угодно, что ты тоже живой человек и невоз-можно так больше работать, вызовов меньше не станет, человеческую натуру не переделаешь. Тебе посочувствуют, люди жалеть умеют. Но не больше. Потому что самое главное это страх за свою жизнь. И когда они тебя вызывают ночью, чтобы посоветоваться насчет слабительного, и ты трясешься, негодуя, и в ответ на свое негодование слышишь рассуди-тельно-обиженное: Такая у вас работа, конечно, это издевательство. Но сама по себе фраза совершенно справедлива. Такая у нас работа. И в конечном итоге людям есть до тебя дело только как до врача. Поэто-му нечего пузыриться по поводу напрасных вызовов, нечего бушевать. Люди всегда себя любили. Бушевать это разрывает, разоряет и лишает разума. Смирись и прими. Потому что человек имеет право на страх. Че-ловек право на страх имеет. Вы-то, может, и разбежитесь, думал Серый, поглядывая на гусевский длинный профиль. А мне деться некуда. Я ездил и буду ездить, пока ин-фаркт сердце не надорвет или инсульт не перекосит. Но ничего! Москва прекрасна в любую погоду, и сутки эти когда-нибудь кончатся. И тогда он приплетется домой, в теплый и тихий полумрак утренней квартиры.

Этого не видит никто. Он закрывает за собой щелкнувшую дверь, опускается в прихожей на стул, ставит рядом сумку. Добрался. Движения его медленны, заморожены. В голове еще вспыхивают протуберанцы, уха-ют взрывыканонада отработанных суток. Распускает с натугой шнурки на одном башмаке, затем на другом. Ставит башмаки под вешалку и си-дит, раскорячившись, как беременная на девятом месяце, шевеля срос-шимися пальцами ног. Теперь спешить незачем. Стаскивает куртку. Сди-рает носки, приклеенные к ступням, свитер, воняющий потом, бензином, табаком и дезинфекцией, и затвердевшую под мышками рубашку. Сбрасы-вает брюки, снова открывает входную дверь и вытряхивает свитер, куртку и брюки: мало ли каких насекомых можно было набраться. И клопов при-возили на подстанцию, и вшей. Развешивает одежду в прихожей, пусть проветрится. Линолеум студит воспаленные подошвы. Нагишом, покрыва-ясь гусиными пупырышками, идет в сортир. Мерзнет последний раз за сутки. Предвкушая, зная, что сейчас он ошпарится под душем. Долго трет-ся грубым мочалом, снимая с себя невидимую коросту, вопит от востор-га. А впереди еще горячий, сладкий, самый сладкий в мире чай… И на-конец, постель, открытая, зовущая, какой оставил ее давным-давно. Вче-ра. И он не уснет. Нет. Он упадет в сон, как в море. А когда проснется, то два белых денька будут принадлежать толь-ко ему. До Бронной они не доехали. На Смоленке, в автомобильной пробке урчащей и хрюкающей, перекрывая скрежет тормозов и лязг трайлеров, заверещал мультитон, на его табло выскочила огненная семерка, и озна-чало это, что вызов надо немедленно прекращать и срочно звонить на Центр. Ага! Что-то случилось! ликуя, воскликнул Серый. Давай, Виталий, быстро к гастроному, звонить! Семизначный номер Центра был долго занят, и Серый набрал ноль три. Действительно, какое здоровье на-до иметь, чтобы скорую вызвать, думал он, слушая нетерпеливо длинные гудки. Чаем не поможете скорой? спросил он, пленительно улыбаясь женщине-администратору. Утром торговали, ответила она, сейчас узнаю в столе зака:ов. Вам какой индийский? Индийский, цей-лонский, какой будет! Женщина-администратор по селектору звонила в стол заказов. Чай был. Сколько вам? Сколько дадите, радуясь нечаянной удаче, отвечал Серый. Маша, закричала администратор-ша. Маша! Вошла в комнатку пожилая техничка, в синем, обтянувшем вислый живот халате. Маша, возьми доктору в заказах чаю. Пять пачек хватит? Больших? Больших, по девяносто пять. Конечно! Спасибо большое! Давление померяете? спросила техничка. Обязательно, только быстро. Ждите меня у машины. Вот деньги. Ответил, наконец, Центр, и старший врач велел гнать во Внуково, вернее, на Киевское шоссе, где свалился самолет. Аварийная посадка, Виталий! закричал Серый, открывая кабину. Ах ты, господи! Бинты надо проверить! Бинтов было три один большой и два маленьких. Серый вздохнул, оглядывая карету. Грязное одеяло, то, что мерещилось ему с утра, на самом деле горбилось на носилках, располосованных по всей длине и зашитых дратвой; опрокинутый на затоптанный пол, отдыхал распахнутый наркозный аппарат, с одним баллоном вместо положенных двух. Второй баллон, предназначенный для закиси азота, торчал из серванта. Баллон оказался пуст. Опять, скотина, высосал! Закись азота потихоньку употреблял для веселия Адольф Сабашников, работавший на одиннадцатой в очереди с Серым. Дососется когда-нибудь, корсар! Как дрова, были свалены под носилками шины, зашитые в оранжевые клеенки. Стояла большая плоская банка из-под селедки, куда Гусев и его сменщик собирали всякие нужные железки. Серый покопался, нашел стерильную простыню. Ладно, на месте разберемся! Не привыкать! Врубай, Виталий, маяк! По Киевскому шоссе неслись рогатые, жались к обочинам частники и прочие грузовики, отогнанные мерседесом автоинспекции. Вспыхивали синими огнями проблесковые маячки. Рогатые рвались вперед. В восторге от гонки не выдержал кто-то из молодых, взрыд сирены раздался на шоссе. Гусев шел на восьмидесяти. Давай, Виталик, свои же обгоняют, поторопись! Гусев хмыкнул: Куда торопиться? Трупы возить? Из своей машины, светло-серой волжанки, махал всесильный главный врач скорой Сутулов. Быстрее, быстрее! Уже виден был черный дым за тучами. Горело высоко, густо. И, наконец, наткнулись на длинную очередь рогатых по обочинам шоссе. И только встали, только Серый выскочил из машины, чтобы все разузнать, смотрит, ведут под руку парня в летной расстегнутой куртке, голову парень держит, но как-то набок, а ноги не идут, ноги волочатся. Подтащили. Одну ногу парень занес на подножку и как бы задумался. Нехотя поддался Серому, позволил поднять себя в карету, посадить в кресло. И задумчиво смотрел на переборку перед собой, не двигаясь, ничего не говоря. Как его спросить?думал Серый. Но не спросил. Виталий! сказал решительно. Топи карету! Гусев молча включил движок. Серый придвинулся к парню, привычно поддергивая рукава, начал осматривать. Когда положил ему руки на плечи, тот дернулся, простонал, даже не простонал, а пискнул. Серый закатал ему на спине рубашку и куртку. Кожа была содрана широко, наискосок, от плеча до поясницы, но крови почти не было. Серый взял пузырек с перекисью, соорудил томпон, обильно смочил рану. Перекись текла, шипела, пенилась розовым. Парень не двигался, будто и нет его здесь. Закаменел. Белели редкие волосики, на виске склеенные мазутом. Дверь открывалась, всовывались скоропомощные, любопытствовали. Эх, бедняга, чем бы тебя оживить? И тут Серый понял, что нужно сделать. Сунулся в сервант, в заветный гусевский ящичек. Нашел стакан. Вынул пузырек со спиртом, оказалось граммов двадцать, не больше. Открыл карету. Скоропомощные стояли тесно, талдычили, курили, ждали своей очереди. Все сразу посмотрели на Серого, а он молча влез в соседнюю карету, распахнул ящик, вылил в стакан весь спирт. Подбежал хозяин, все понял, стал Серому помогать. Набрали в четырех каретах около ста граммов. Серый подумал, плеснул в стакан еще валерьянки, отбил носики у трех ампул с глюкозой, вылил содержимое в стакан, разболтал. Протянул стакан парню. Тот принял стакан согнутой рукой и задержал, не пил. Пей, пей! ласково сказал Серый. Парень выпил, как пьют воду. Серый сунул ему в рот сигарету, зажег спичку, парень не мог поймать пламя. Рука крупно дрожала, размахивалась кисть. Потом все-таки прикурил, лицо зарумянилось. Ну вот, загудел Серый, теперь все будет хорошо. Парень затряс головой. В дороге он начал рассказывать. Назвал себя и сказал, что он бортмеханик. Рассказал, как шли на Антее из Афганистана, восемь человек. Заходили на посадку, на первый дальний круг. И Серый не понял, во что врезались, в горку или в линию электропередачи. Очнулся в какой-то темной яме, выполз из самолета, увидел, что командир лежит рядом, мертвый. Побрел наугад людей искать. Кто-то ехал мимо по полю на грузовике, подобрали его. В больнице, указанной диспетчером, бригаду ждали. Сестра побежала за врачом. Пришел седоватый, с мягкой улыбкой, лет пятидесяти. Спросил: Что делали? когда сестра повела бортмеханика в туалет. Серый, очень довольный своей вра-чебной тактикой, возьми и расскажи. Седоватый сразу засушился. В таком случае, сказал он, я обязан взять кровь на алкоголь. У Серого вспотели ноги. А седоватый уже кричал в глубь приемного: Таня, Таня! Кранты! ужаснулся Серый. И бортмеханику, и мне! Сколько нужно времени, чтобы спирт всосался? И не мог вспомнить. Может, еще ничего и не покажет? Пытался уговорить седоватого. Поймите! Это единственное, что могло помочь! Седоватый, вежливый, обаятельный, не согла-шался ни в какую. Таня! Таня! голосил он. Кровь на алкоголь! Спасение пришло неожиданно, в виде запевшего мультитона. Серый рва-нулся к телефону и чудесным образом тут же дозвонился до Центра. По-страдавшего перевезти в Склифосовского, сказал старший врач. Не надо! самым издевательским образом рявкнул Серый сонной Тане, тя-нувшей бортмеханика за рукав. В другой раз возьмете! Он схватил бортмеханика в охапку и потащил из приемного. То, что седоватый в Склиф звонить не будет, Серый знал наверняка. Такие осторожничают до конца, дальше двери своей не тявкают. И даже вслед не грозят. Не будет он звона поднимать. И вредным испугается быть, на всякий случай. В Склифе про алкоголь никто не заикался. Серый на всякий случай до-ждался, пока бортмеханика поднимут в палату. Телефон я тебе оставлю, мало ли, сказал он бортмеханику на прощанье. Если что, я тебя ва-лерьянкой отпаивал, она на спирту, а это уж мое дело, сколько в тебя влить. По крайней мере мне навешают, не тебе.

Накануне дежурства Серый запоздно сидел у Васька Стрижака, неразливного скоропомощного друга. Жарили картошку с луком традицион-но и судили-рядили, как всегда, о служебных делах. Говорили между прочим, что Матюхин, выбивая подстанцию в передовые, безусловно и прежде всего преследует шкурные цели. Естественное для человече-ской натуры движение, рассуждал Серый, жуя жгучий картотечный ко-мок и гася его пивом, заботиться о своей карьере, и было бы оно по-хвально, если бы не страдал народ. Естественное, усмехался Стри-жак, но только не для нас с тобой, потому что мы ленивы. А без дис-циплины с этой оравой не справиться. Плохо, что Матюхин различий не делает, всех под ноготь! Серый, давясь картошкой от смеха, сказал, что Матюхин отныне требует встречать его стоя, когда он входит на утрен-нюю конференцию. Иди ты! удивился Стрижак, три дня не быв-ший на подстанции, у него выдался большой перерыв. Хотя все правиль-но. Восточный царек. Маленький Сталин. И методы соответствующие. Такому только дай власть! Жибоедов рассказывал, продолжал Се-рый, Матюхин хвастал у себя в кабинете, что подстанция у него в кула-ке. Что хочу, то и сделаю! Еще сделает! воскликнул Стрижак. И по-кажет вам такое!… Почему только нам? удивился Серый. И сказал, что у Матюхина есть все основания ненавидеть Стрижака, поскольку тот со своей бригадой кардиореанимации, вносит в коллектив заразу непови-новения. Это было узкое место на подстанции. Бригада кардиореанима-ции, старшим врачом которой был Стрижак, гордость скорой, номи-нально Матюхину не подчинялась, только имела на подстанции стоянку. Матюхину это давно не нравилось, и который год он старался от реанима-торов с их спесью избавиться. А мы снимемся, в случае чего, и уйдем на другую подстанцию! сказал Стрижак. Сползли на тему усталости. Се-рый посетовал на нехватку фельдшеров, на то, что нет времени, сил и же-лания самому приводить машину каждый раз в пристойный вид, бегать за всеми этими наволочками, тряпками, прикручивать баллоны, выпра-шивать, убирать. Кой черт! Надоело! Если бы ты меня слушался, ска-зал Стрйжак, давно бы работал нормально, в чистой теплой машине и фельдшера бы у тебя были и слушались с полужеста. Это тоже была старая тема. Стрижак ругал Серого за нежелание работать привилегированно, на спецах. Стрижак видел за этим лень. То, что Серый не может ничего путного сказать в свое оправдание, Стрижака раздражало в крик. Неужели ты настолько ленив! орал он каждую встречу за картошкой с луком. Что не можешь пройти эти дурацкие курсы! Пере-стань, наконец, жевать тряпку! Напиши только заявление! Заскучаю я у вас, отвечал всякий раз Серый. Тогда не плачь! Помолчали, гля-дя на остатки картошки в сковороде, затянувшиеся пленкой сала. Сей-час комиссии замордуют, вздохнул Серый. У Матюхина, между про-чим, самое меньшее по Москве среднее время вызова. Ты это знаешь? спросил Стрижак. Знаю, ответил Серый, пятьдесят восемь минут.Но лолковник теперь хочет пятьдесят пять! И выбьет! сказал Стрижак. Загонит вас в вечный страх и выбьет! Ладно, хватит об этом, тошнит! поморщился Серый. К отличнику здравоохранения представили, засмеялся Стрижак. Сокол! А какой ханыга был! Какой был, такой остался, ответил Серый. Только перестроенный. Взяток, гово-рят, теперь не берет и ханку на подстанции не жрет… Не понимаю, как это перестроенный? Против натуры не попрешь. А так, кривясь уголком рта, сказал Васек. Подонок был, подонком и остался! А мы с тобой кто? машинально спросил Серый, вытягивая из стакана остатки пива, и потянулся за ветчиной. Мы?… Мы, Антоша, затравленные и гру-бые звери! А ты к тому же и глупый зверь, коли на спецах работать не хочешь! Ты в следующий раз лук прожаривай получше, ответил Се-рый, а то какая-то каша у тебя получилась! Лук пожарен прекрасно, фыркнул Васек, но ты в этом ничего не понимаешь! Ну, конечно, ты же всегда прав! Да! Я всегда прав! За чаем повздыхали, вспомнив выставку в Сокольниках, где была сказочная американская аппаратура. Ругали врачебные журналы, потому что совсем нет статей, нужных практикам. Стрижак сказал, что его статья об аритмиях в редакции лежит полгода, и никакого движения. Серый рас-сказал, что в приемнике Первой градской видел потрясающее инфаркт миокарда у женщины двадцати двух лет. Стрижак оживился и, в свою оче-редь, рассказал о японском дипломате с картиной заворота кишок, у ко-торого тоже оказался острый инфаркт. Потом с работы вернулась Галка, жена Стрижака, ругала их, хотя на столе стояли всего четыре пустых бу-тылки, три из-под пива и одна чекушка. Выпив чаю, Галка немного успо-коилась и сказала, что сделала сегодня два кесаревых, что никто родиль-ным заведовать не хочет, все умные, она, идиотка, согласилась временно, и четвертый месяц с нее сдирают живьем кожу, сестер нет, санитарок нет, в отделении снова стафилококк, хотя на мойку закрывались всего месяц назад. За такую сумасшедшую работу надо валютой платить, подытожила Галка. Снова заговорили о бешеных нагрузках, скотских условиях, и тут Стрижак высказал мысль настолько простую, что Серый удивился, как он сам раньше ее не сформулировал. Васек сказал, что общество должно на себя накладывать известные обязательства по отношению к людям, давшим клятву Гиппократа, то есть присягнувшим всегда, в любое время, днем и ночью, приходить к другим людям на помощь. Если человек добровольно принял этот крест, сказал Васек, то он и требует особого к себе отношения. Как это верно! думал Серый, возвращаясь домой в пустом последнем трамвае. Щадить надо врача, хотя бы помнить о том, что ты не один и после тебя врача ждет еще десяток-другой напуганных. Мы хнычем: Будьте людьми! Помните, что мы тоже люди! А дело, оказывается, в общественном обязательстве. Но какую же культуру надо тогда людям иметь! Неужели Васек до этого сам дошел? Или вычитал где-нибудь у старых врачей?… Когда время переваливает на восьмой час дневных полусуток, голова у ночного человека уже просветлена и начинает соображать и усталости пока нет. В машине думается хорошо, был бы путь подлиннее. Жуешь всякое. Себя, других, жизнь. Ездишь и жуешь. А встречи на вызовах под-брасывают подкормку. На то они и встречи.

Формула Стрижака потеряла блеск простоты, когда Серый по пути на подстанцию вспомнил прекрасную утреннюю блондинку с Кутузовского. К ней сразу же прицепился таксист с Шелепихи, вызывал на прошлых сутках в два часа ночи, потому что сильно потел и никак не мог заснуть. С общественным обязательством, вздохнул Серый, придется, по-видимому, повременить. Впрочем, рассудил он, общественное обязательство было бы применимо исключительно к настоящим, крепким профессионалам, к та-ким, положим, как Васек или Галка. Что делать с другими? Что делать, например, с доктором Облызиным, роддомовским официальным дураком? Двадцать лет врачебного стажа, не угодно ли! На этот раз, рассказала Галка, он принял физиологическую восьминедельную беременность за миому матки, довел беременную до обморока. Стрижак с Серым даже не улыбнулись. С Облызиным случалось и почище! Трудно себе вообразить, как далеко простирается человеческая глупость. Представьте, еще рвется оперировать! И режет. Лихо. Это он любит. Кошмар! Ну, ладно. Офици-альный дурак есть, конечно, в каждой медицинской конторе. Его нелепые диагнозы передаются из поколения в поколение, его беспощадно высмеи-вают, его презирают скопом. Он необходим врачебному сословию для са-моутверждения. Но самое интересное, что с большей страстью и злее дру-гих смеются над официальным дураком его ближайшие родственники по интеллектунедоумки. С ними как быть? Какое там общественное обяза-тельство! Не приведи господи у нас заболеть! ужасался вчера Стри-жак. Когда на сто недоумков один толковый врач! Может, сба-вишь? спросил невинно Серый. Раньше Стрижак называл другую про-порцию десять на одного. Да ладно тебе! рассердился Васек. Ка-ких-то кочерыжек готовим, а не врачей! Зато нас в стране миллион! сказала Галка. Малограмотных, заносчивых, продолжал Васек. Ма-лограмотных, оттого и заносчивых, поправил Серый. Кому же тогда валютой платить? То-то и оно, грустно ответил Васек.